— пока я жив, а я жив вечно. Ты можешь вернуться в избушку, к своим обязанностям. Или… остаться здесь. Понять, что значит быть частью Нави. Выбор за тобой.
Я посмотрела на свои новые руки. На платье, сотканное из синего света. На чёрные пряди волос, упавшие на плечи. Я была другой. Не лучше и не хуже. Иной.
— Я вернусь, — сказала я. — У меня есть долг перед Алёной. Перед лесом, который доверил мне свой голос. Но… я вернусь и сюда. Если ты позволишь.
Кощей медленно кивнул. И в его глазах, в этих звёздных безднах, я увидела нечто, что заставило моё новое, лёгкое сердце пропустить удар.
Он улыбнулся. Впервые за всё время. Чуть заметно, одними уголками губ, но это была улыбка.
— Всегда, — сказал он. — Этот чертог отныне открыт для тебя. Как и моя вечность.
Я шагнула к выходу — туда, где синий свет сменялся серым туманом границы. На пороге остановилась, обернулась.
— Спасибо, — сказала я. — Не за силу. За то, что увидел во мне не инструмент.
Он ничего не ответил. Но я чувствовала его взгляд на своей спине, пока шла сквозь туман, пока возвращалась в избушку, к своим новым, невероятным обязанностям.
Я была не одна. У меня был союзник. Равный. И, возможно, нечто большее, чему ещё только предстояло родиться в этом ледяном, вечном, невероятном мире.
Глава 21. Первая дань
Прошла неделя с того дня, как лес пел, а деревня плакала и молилась. Я сидела на крыльце избушки, чувствуя себя странно — легко и пусто одновременно. Новое тело, новая сила, новый облик... Я ещё не привыкла к нему. Иногда ловила своё отражение в тёмной воде у порога и на мгновение замирала, не узнавая бледную женщину с чёрными, как смоль, волосами и глазами, в которых больше не было ни страха, ни надежды. Только покой. Тяжёлый, выстраданный покой.
Лес затих. Не замер — отдыхал. Симфония, которую я дирижировала, отгремела, и теперь природа переводила дыхание. Даже Кикимора не показывалась, забившись в самую глубь болота. Водяной, довольный новым договором, утих на дне омута, переваривая песни и обещанные дары.
Осталась только я и тишина.
Кощей ушёл в Навь — по своим, вечным делам. Перед уходом он коснулся моей руки. Молча. Не холодно, а уверенно. Как будто говорил: «Я рядом. Даже когда меня нет».
Я не знала, что это было. Не любовь — слишком громкое слово для нас, существ, стоящих по ту сторону жизни. Но что-то, от чего внутри разливался не холод, а ровный, тихий свет. Как северное сияние в самую тёмную ночь.
****
Она пришла на рассвете.
Я почувствовала её раньше, чем увидела. Шаги — неуверенные, но не трусливые. Запах — мёд, свежий хлеб, льняное полотно. Сердцебиение — частое, взволнованное, но уже не затравленное.
Алёна вышла на опушку, остановилась у старой сосны, той самой, что служила невидимой границей между миром людей и моим лесом. В руках она держала плетёную корзину, накрытую вышитым рушником. Её лицо было бледным, но не от страха — от усилия. Она шла сюда по своей воле.
— Я пришла, — сказала она в пустоту, не зная, вижу ли я её. — Как обещала.
Я не стала прятаться. Не стала пугать. Я просто встала с крыльца и пошла к ней — медленно, чтобы она могла привыкнуть к моему новому облику.
Алёна увидела меня. Её глаза расширились. Она ожидала увидеть старуху в лохмотьях, страшную Бабу-Ягу из деревенских сказок. Перед ней стояла молодая женщина в тёмном, струящемся платье, с белой, почти прозрачной кожей и длинными чёрными волосами, которые колыхались, хотя ветра не было.
— Ты... — прошептала она. — Ты не такая...
— Какой ты меня представляла? — спросила я. Голос звучал ровно, без насмешки.
— Страшной, — честно ответила Алёна. — Старой. С крючьями вместо пальцев.
— Это тоже я, — сказала я. — Просто в другой день. Моя суть не в облике. Она в том, что я делаю.
Алёна кивнула, перевела дух и шагнула вперёд. Корзина в её руках не дрожала. Я приняла её, заглянула внутрь. Мёд в глиняной крынке, каравай, ещё тёплый, рушник с тонкой, искусной вышивкой — красные нити по белому, узоры, оберегающие дом.
— Хорошо, — сказала я. — Ты поняла. Дань должна быть не самой дорогой, а искренней. То, что ты принесла, сделано твоими руками?
— Каравай сама пекла. Мёд — наш, с пасеки дяди. Рушник... — она замялась, — ...мамин. Она хотела, чтобы я хранила его до свадьбы. Но свадьбы не будет. Пусть лучше Водяному достанется.
Я посмотрела на неё. В её глазах была не горечь, а принятие. Она сделала выбор. Не жертву — служение.
— Ты сильная, — сказала я. — Сильнее, чем думаешь. Запомни это. Потому что дальше будет тяжело. Люди будут роптать. Будут говорить, что ты обманула их, что договор с нечистью — это грех, что тебя надо изгнать. Ты должна выстоять.
— А если я не смогу? — тихо спросила Алёна.
— Тогда ты докажешь, что я ошиблась в тебе. И Водяной получит свою жертву. Только в этот раз — добровольную. Потому что ты сама придёшь к нему, когда поймёшь, что не справляешься.
Я не смягчала правду. Она должна была знать цену своего выбора.
Алёна побледнела, но не отступила.
— Я справлюсь, — сказала она. И в её голосе зазвучала та самая сталь, которую я услышала в день ритуала.
— Тогда иди, — сказала я. — Дань я приму. Водяной получит её сегодня же. А ты... возвращайся в деревню. Живи. Работай. И жди. Через месяц снова придёшь. С новыми дарами. И с рассказом — как идут дела.
Алёна кивнула, развернулась и пошла прочь. На опушке она обернулась.
— А тебя... как называть? Не «Яга» же?
Я чуть улыбнулась — первый раз за долгое время.
— Можешь звать Яриной. Так меня звали, когда я была живой.
Алёна кивнула и скрылась в лесу. Я стояла, глядя ей вслед, держа в руках корзину с дарами.
