class="p1">Выставил у лагеря стражу, а сам ускакал за джейранами. Стадо степных газелей удалось окружить и закидать стрелами. До глубокой ночи продолжался мрачный поминальный пир.
Ирманкул вернулся к Ирине поздно, за ним слуга нес блюдо с печеным мясом.
— Я сам выбрал для тебя лучшие куски. Тут нет специй, только немного соли. Но тебе надо поесть, иначе завтра станешь слаба и ветер унесет.
— Голод — лучшая приправа. Пахнет вкусно. Спасибо.
Ирина жадно накинулась на еду, вытирала губы ребром ладони. Ирманкул долго смотрел, как она берет мясо и закрывает глаза, чувствуя во рту его вкус, потом расправил кошму, лег рядом и тут же заснул. Все задуманное свершилось. И сверх того.
* * *
Может ли новый статус человека за пару дней придать ему возраста внешне, сделать осанку благородней, а взгляд суровей? Ирманкул будто изменился — стал еще шире в плечах, лицо потемнело от солнца, голос огрубел.
Все его слушались, кланялись, спешили исполнить каждый приказ, по мимолетному взмаху бровей угадать настроение. Может, так и прежде было, но Ирина заметила только сейчас, какой он большой, сильный, властный. На голову выше многих мужчин в своем войске. Стоит прищуриться — слуги снимают шапки, торопливо докладывают, сколько провизии и воды осталось, нет ли чужих всадников на горизонте.
Когда он приближался к её кибитке на Крылатом, сердце замирало и тут же начинало бешено разгоняться. Редко заговаривал с ней днем, — подъедет, посмотрит в глаза, одним движением губ пообещает горячую ночь и снова ускачет. И уже самой не стыдно себе признаться, что будет ждать.
Ночью он в её власти, в нежном плену её рук. Ласковый и послушный. То есть внимательно слушает все, что она тихо рассказывает и напевает. Ирина смутно догадывалась — Ирманкул отдыхает с ней, на короткое время сбрасывая страшную волчью маску. Становится заботливым любящим мужчиной, а не только воином, чья жизнь — смертельная борьба и тяготы походов.
Сегодня, на третьей неделе пути, наконец, привал у степного колодца. Слуги привязали коней и верблюдов к старой деревянной изгороди, напоили раньше людей. Василько принес Ирине воды, чтобы умылась, потом развязал сыромятный ремень на курджуне — переметной сумке, достал копченую грудинку джейрана, разложил на белом платке последние баурсаки — шарики теста, жареные в бараньем сале еще в Бешкильской слободе, долго могут храниться, не портясь.
Ирина снова от еды отказалась. Сегодня она видела, как зарезали барана. Пожилой хушварин прижал его к земле, вытащил длинный нож из-за голенища и ударил по горлу. Кровь собирали в чашу и тут же пили, потом мужчины быстро стянули шкуру и разделали тушу по суставам. Лошади волновались от запаха свежих потрохов. Ирину мутило.
Она хотела уйти подальше от дерева, на котором была распялена кудрявая шкура, и вдруг услышала плаксивый женский голос. Возле колоды с водой, из которой поили скот, сидели чужаки. Мрачный старик и женщина с измученным лицом, которая прижимала к себе замотанную в тряпье фигурку. Босые грязные ступни с поджатыми пальчиками. Наверно, ребенок. Наверно кто-то обидел…
Ирина бросилась к ним, заметив, как расступаются на пути хушвары, склоняя голову. И только сейчас поняла, что они видят в ней молодую хатун — жену господина. Некогда было смущаться, Ирина указала на женщину и спросила воина Чокана, который уже примелькался в пути:
— Кто они?
— Тумен-киргизы, — презрительно пробормотал тот. — Продают дочь.
Не успела возмутиться, Ирманкул тронул за плечо.
— Почему ходишь с открытым лицом? Вернись в тень шатра.
— Да… я сейчас. Что тут происходит? Почему продают… Ирманкул, так же нельзя!
— Отец говорит, ей уже четырнадцать, она худа и некрасива. Наверно, больна. Свои в стойбище не хотят брать в жены, а в семье три взрослых сына, нужно собрать калым хотя бы на невесту старшему.
— Что с ней будет? Как её зовут? — прошептала Ирина.
— Эй, покажи девчонку! — приказал Ирманкул матери.
Та повела страдающими глазами, как верблюдица, у которой собираются отнять малыша. Спустила с головы дочери драный платок, явив свету ворох тонких черных косичек. Заговорила на непонятном языке. Ирманкул перевел.
— Её зовут Аруке. Она крепче, чем кажется. Она умеет доить вредную козу, быстро месит тесто и носит большое ведро с водой от ручья.
— Оттого у нее один бок кривой, — засмеялся рядом хушварин. — Пусть повернется, пусть рот откроет, может, и зубов нет. Может, старуху нам хочешь выдать за молодую.
Вокруг загоготали мужчины. Сытые и голодные, поджарые мускулистые и с выступающими животами, но одинаково крепко держащие в руках саблю и буздыган — шипастую булаву.
Девочка прижалась к матери и дрожала всем телом. Ирина схватила Ирманкула за руку.
— Купи для меня!
— В Сыгнаке у тебя будет много хороших рабынь. Зачем тащить с собой больную замарашку? Умрет по дороге, будешь плакать.
Услышав его слова, девочка оторвалась от матери, сбросила платок с худенькой спины и на четвереньках быстро-быстро добралась до Ирины, обхватила ручонками её мягкие сапожки и на корявом русском языке проговорила:
— Я не умру. Я буду верно служить. Буду все делать. Буду стирать и шить. Мне надо мало еды, меньше, чем собаке. Я буду на земле спать. Забери меня к себе, добрая байбиче.
Ирина качнулась в сторону, оперлась на плечо Ирманкула и глянула на него распахнутыми глазами на бледном лице.
Он нахмурился, кивнул кому-то в окружившей толпе мужчин, потом наклонился к Ирине.
— Пусть Васил тебя уведет в шатер. И не спорь! Лекарь проверит девочку, если здорова, будет тебе прислуживать.
— Обещаешь? — выдохнула Ирина.
Он сердито сжал губы и что-то тихо по-хушварски сказал. Наверно, выругался.
Ирина больше на него не смотрела, на ватных ногах добрела до своего шатра, а там начала перебирать вещи, искала девочке одежду.
— Всем не поможешь, — сказал по пути Василько. — Всех слабых жалеть — самому сил не останется. И так высохла, как щепа. Разлюбит тебя твой хушварин, что тогда делать?
— Мне бы только добраться до реки, уж там я решу. А на мужскую любовь не надеюсь, она как ветер — налетит, закружит и умчится вдаль. Надо своим умом жить.
— От мужской любви у баб растут животы, — рассудил Василько. — Может, в тягости ты, оттого и чахнешь. Пусть лекарь посмотрит.
— Сколько нам еще добираться до города? — перебила Ирина.
— Не одну седмицу, — вздохнул Василько и тут же пенять начал:
