скользнул по моему лицу, оценивая цвет кожи и ясность взгляда.
– Как самочувствие? – поинтересовался он.
– Пусто, – призналась я. – И тяжело. Но не больно. И мир больше не плывет.
– Это уже прогресс, – кивнул Кайл с привычной сухой иронией. – Значит, стабилизатор сработал. Но резервы истощены катастрофически. Неделю, как минимум, только легкие диагностические процедуры. Никаких сложных случаев. Буду разбираться сам, с артефактами, как делал до вашего появления.
– Я понимаю, – тихо сказала я, опускаясь на стул по другую сторону стола. Мне вдруг страстно захотелось спросить, что он ищет, но я боялась услышать ответ. – Спасибо за вчерашнее, доктор Дормер. За то, что не дали мне развалиться окончательно.
Кайл отвел взгляд, снова уставившись в раскрытую книгу, но я видела, как напряглась его челюсть.
– Это моя работа, – пробормотал доктор Дормер.
– Не только работа, – вырвалось у меня. – Вы могли бы махнуть рукой. Сказать: “Сама виновата, пусть сама и расхлебывает”. Но вы этого не сделали.
Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, или пытаясь подавить вспышку эмоций.
– Лина, – сказал он наконец, и его голос стал мягче. – Я же врач. Моя задача бороться с болезнями. Искать выходы даже когда их, кажется, нет. Держать вас здесь, в этой клетке с зелеными стенами, вопреки вашей воле – это не победа, а поражение моего мастерства. А я ненавижу поражения.
Он говорил это не с пафосом, а с тихой сдержанной яростью человека, который привык биться до конца. И в его словах я услышала то самое, что мучило и меня, но с другой стороны баррикады.
Кайл не хотел быть моим тюремщиком. Ему нужно было стать моим спасителем, а он не мог
– Я теперь это понимаю, – призналась я, чувствуя странное внутреннее неудобство. Мне было неловко за то, что заставила его чувствовать себя проигравшим. За то, что мое бегство стало не просто глупостью, а еще и ударом по профессиональной гордости доктора Дормера. – Я больше не буду делать таких глупостей. Стану терпеливой, продолжу учиться. И хорошим пациентом тоже буду.
Кайл посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на горькую нежность.
– Вы и так хороший пациент, Лина, – сказал он. – И блестящий ассистент. Проблема не в вас. Проблема в том, – он ткнул пальцем в разложенные перед ним схемы, – что наука отстает от практики. Мы умеем диагностировать, классифицировать, даже оперировать на тонком плане. Но как вылечить дар? Как сделать его не проклятием, а инструментом, которым можно пользоваться без риска для жизни? Я перерыл все архивы Комитета, все частные коллекции, все дневники алхимиков и сумасшедших. Есть теории, много теорий. О стабилизирующих амулетах, ментальных дисциплинах, химической балансировке гормонов, реагирующих на магический стресс… Но ничего проверенного. Ничего такого, что давало бы гарантии.
Доктор Дормер говорил, и в его голосе звучала беспомощность – та самая, которую он никогда не позволил бы себе показать в операционной или при разговоре с моим отцом. Но здесь, в тишине библиотеки, со мной, он разрешил маске спасть – ненадолго, но все же.
– А если не искать полного излечения? – осторожно спросила я. –А попробовать лучше все контролировать? Как бы укрепить мои стены изнутри…
– Это поможет вам понять себя, – кивнул Кайл. – И, возможно, научиться лучше управлять даром. Но не укрепит поле кардинально. Корень проблемы – в самой природе вашей чувствительности. Она как открытая рана. Можно научиться ее перевязывать, дезинфицировать, но она все равно будет уязвима. А мы с вами работаем в грязных условиях. Риск заражения – сепсиса души – слишком велик.
Мы сидели в молчании. Старинные часы на полке негромко тикали справа. Я смотрела на голову Кайла, склоненную над книгой, на тонкую линию губ, шрам на скуле, которого раньше не замечала – и чувствовала не просто вину или благодарность, а острое, щемящее желание облегчить его ношу. Не быть для доктора Дормера еще одной нерешенной задачей, очередным поражением.
– Значит, будем искать дальше, – тихо, но твердо сказала я. – Вместе. Я буду вашим живым исследовательским материалом. Самым прилежным. Буду записывать все – каждый симптом, любое изменение. Может, в закономерностях найдется ключ.
Доктор Дормер поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах на мгновение вспыхнула искорка – не надежды, но интереса и признания.
– Вы удивительный человек, Лина Рэвенкрофт, – произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое и непривычно теплое. – После всего, что пережили, вы не сломались. Вы ищете выход, а не просто падаете мне на руки, чтобы я все исправил.
– Мне есть на кого равняться, – откликнулась я.
Кайл что-то хотел сказать в ответ, возможно, что-то столь же неловкое и важное, но в этот момент дверь в библиотеку отворилась с тихим скрипом.
На пороге стояла медсестра. Ее каменное лицо было, как всегда, бесстрастным и непроницаемым, но в позе читалась легкая напряженность.
– Доктор Дормер, мисс Рэвенкрофт, – произнесла она четко. – Внизу, в приемной для посетителей, вас ожидает джентльмен, мисс. Настойчиво просит встречи лично с мисс Рэвенкрофт. Назвался Малькольмом МакАлистером.
Лицо Кайла мгновенно застыло, превратившись в непроницаемую маску. Его глаза, только что мягкие и усталые, стали ледяными и жесткими. Он медленно отодвинул от себя книгу и поднялся из-за стола.
Кровь отливает от лица. Малькольм здесь после вчерашнего. Видел ли он, как я упала? Может, они с отцом уже уехали, когда мне стало плохо?
– Он один? – едва слышно спросила я.
– Один, мисс Рэвенкрофт, и очень настаивает. Говорит, что привез письмо от вашего отца и что-то хочет передать лично.
Кайл сейчас был, как туго сжатая стальная пружина, готовая распрямиться.
– Мисс Рэвенкрофт не принимает посетителей, – сказал он ледяным тоном, не глядя на меня. – Ее состояние не позволяет. Передайте господину МакАлистеру, что он может оставить письмо у дежурного.
– Он говорит, что письмо личное и вручить его должен только мисс Рэвенкрофт в руки, – невозмутимо парировала медсестра.
Я сидела, чувствуя, как меня разрывает на части. С одной стороны царапалось жгучее желание провалиться сквозь землю. С другой настойчиво напоминал о себе долг вежливости. Малькольм был галантен, он приехал, наверное, узнать о моем здоровье, и привез письмо от отца. Игнорировать это было бы верхом неблагодарности и дурного тона.
И
