сладко. Знакомство. Узнавание. Плотность. Толщина. Здесь бы тянуть иначе. Здесь край неровный. Здесь можно было бы смягчить. А если выровнять кромку и потом…
— Госпожа? — окликнул один из кожевников, мужчина с красными от холода руками и седой щетиной. — Не испачкайтесь. Это ещё сырое.
Анна отдёрнула руку, но слишком поздно. На пальцах остался запах мокрой кожи и дубильного отвара.
И этот запах вдруг не оттолкнул.
Наоборот.
Она вдохнула его ещё раз.
И увидела — на мгновение — другой стол. Светлый. Чистый. Острые ножницы. Тяжёлую хорошую машинку. Кусок темно-коньячной кожи под ладонью. И свои пальцы, уверенные, быстрые, живые.
Сердце стукнуло так сильно, что она даже закрыла глаза.
— Тебе дурно? — сразу спросила Беатриса.
— Нет.
— Лицо у тебя такое, будто ты сейчас увидела ангела. Или цену на соль.
— Скорее второе, — пробормотала Анна и открыла глаза. — Я просто… думаю.
— Опять.
— Да.
На обратной дороге она почти не говорила. Слишком много было увидено, слишком многое встало на место и одновременно рассыпалось. Дом. Двор. Кожа. Работа. Порядок. Всё это было чужим и страшно знакомым.
Когда они поднялись обратно, солнце уже клонилось. Верхушки елей чернели на фоне бледного неба. Из трубы шёл густой дым. Возле крыльца Жеро колол поленья. Каждое падало с сухим, крепким звуком. Алис развешивала тряпки. Мартен точил что-то у двери сарая.
И всё это вдруг показалось Анне не просто картиной, а узлом, в который вплелась и она.
Беатриса остановилась на крыльце.
— Ну? — спросила она. — Теперь увидела всё, что хотела?
Анна медленно повернулась к дому.
Длинная крыша.
Тёмные стены.
Навес.
Дым.
Шкуры.
Горы за спиной.
Собака у колоды.
Свет в мутном оконце.
— Нет, — сказала она честно. — Теперь я только поняла, сколько ещё не увидела.
Беатриса кивнула.
— Вот это уже больше похоже на умного человека.
Анна поднялась по ступеням, потом оглянулась через плечо.
— А вы сами когда отдыхаете?
Беатриса посмотрела на неё так, будто вопрос был почти неприличным.
— Когда умру.
— Очень обнадёживающе.
— В нашем доме на пустых надеждах не спят.
— Зато на новых подушках уже можно.
Беатриса вскинула бровь. Потом всё-таки фыркнула. И зашла в дом.
Анна вошла следом.
В горнице было тепло, темновато и по-своему красиво. Огонь дышал красным светом. На столе стояла миска с тестом под полотном. На перекладине сохли полосы ткани. В углу тихо бормотала Алис, раскладывая бельё. Мартен разговаривал с Жеро о дороге. Пахло мясом, дымом, хлебом, шерстью, мылом, можжевельником из её подушки, смолой от недавно промазанных щелей и чем-то ещё — новым. Почти незаметным. Но уже существующим.
Её присутствием.
Анна медленно сняла плащ.
И вдруг очень ясно поняла: она больше не чувствует себя здесь утопленницей, которую случайно откачали и положили обсохнуть у чужого огня.
Она была всё ещё чужой.
Но уже не случайной.
А это — в её положении — было почти чудом.
Глава 7.
Глава 7
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
Утро началось с инея на корыте.
Анна увидела его, когда вышла во двор ещё до полного света — тонкую белую кромку по краю воды, будто кто-то ночью прошёлся по дереву холодным серебром и оставил знак: не обольщайтесь, весна здесь только притворяется доброй. Воздух был острый, прозрачный, синие тени лежали под навесом, из труб тянуло дымом, а горы над домом стояли белёсые, далёкие, как лицо у строгой монахини: красивые, но без малейшего желания согреть.
Во дворе уже шевелилась жизнь. Жеро тащил охапку тонких жердей, подмышкой у него торчала верёвка, а сапоги были так забрызганы глиной, будто он ночью не спал, а вёл тайную войну с болотом. У сарая блеяли овцы. Где-то внизу, у нижнего двора, коротко залаяла собака. Из приоткрытой двери горницы тянуло кашей, старым дымом, тёплым молоком и той особенной утренней сухостью дома, который ещё не успел прожить новый день, но уже приготовился к нему всем своим деревянным, тёмным телом.
Анна остановилась на крыльце, крепче затянула шерстяной платок и медленно посмотрела на дом.
Теперь, когда глаза перестали видеть в нём только чуждость, он раскрывался ей слоями.
Кровля — тёмная, крутая, с чуть выгнутой линией у середины, будто много зим лежало на ней и каждая оставила после себя память. Под свесом висели связки трав и тонкие полосы кожи, а с одного угла ещё капало после ночного тумана. Стены были из тяжёлых брёвен, местами гладких от времени, местами исцарапанных, местами потемневших так, будто дерево впитало в себя все прежние годы до последнего снежного шороха. У двери — толстый порог, истёртый сапогами. У северного угла, который они недавно промазали смолой, шов уже почернел, стал плотным и казался крепче. Анна невольно почувствовала к нему почти детскую гордость.
Под навесом всё по-прежнему лежало слишком тесно. Короба, кадки, пучки прутьев, старые лыжи, обрезки досок, мешки, корзины. Полезное добро, сложенное не так, как хотелось бы, а так, как успевали. Это раздражало её почти физически. Хотелось развесить, переставить, поднять с земли, обозначить, вычистить, выровнять. Будто дом сам всё время подталкивал её локтем: ну? ты видишь? так делай.
— Вы на него смотрите, как на красивого грешника, — заметил за спиной Жеро.
Анна обернулась.
Он стоял с жердями на плече, рыжеватый, растрёпанный от ветра, с носом, покрасневшим от утреннего холода, и ухмылялся во весь свой молодой, лукавый рот.
— На кого именно? — спросила Анна.
— На дом. Так обычно смотрят либо на мужа после удачной ночи, либо на вещь, которую собираются переделать.
