Рено. Внебрачная.
Слова повисли в холодном воздухе.
Анна медленно выпрямилась.
Где-то внизу двора закричала коза. Ветер качнул край навеса. От корыта пахнуло ледяной водой.
— Сколько ей? — спросила Анна.
— Шестой год.
Шестой.
Ещё маленькая. Уже всё понимает.
— Почему она здесь прячется?
Алис прикусила губу.
— Она не прячется. Она… живёт здесь.
— В той каморке?
— Это не каморка. Там маленькая комнатка за задней стеной. Тёплая. Ну… не тёплая, конечно. Но не совсем чулан.
— Поразительная роскошь, — сказала Анна так тихо, что Алис вздрогнула.
Она уже развернулась к дому, когда Алис шёпотом бросила ей вслед:
— Не ходите сердитой. Она вас боится.
Анна остановилась.
— С чего вдруг?
— Ей сказали, что вы — жена её отца.
Это прозвучало так, будто этим было сказано всё. И, наверное, для ребёнка так и было.
Жена отца. Значит, чужая женщина. Та, которая может оттолкнуть. Выгнать. Ударить. Отправить в монастырь. Не заметить. Велеть молчать.
Анна медленно выдохнула.
— Кто ей это сказал?
Алис пожала плечом.
— Да все понемногу. Она не дура.
— Это я уже поняла.
И вошла в дом.
За большой горницей, мимо кладовой и коридора, действительно был ещё один узкий проход, который Анна прежде почти не замечала. Дальше — низкая дверца, такой нелепой высоты, будто её нарочно делали для того, чтобы взрослый человек входил туда с ощущением собственной вины. Из-за неё и донёсся новый кашель.
Анна постучала.
Внутри всё стихло.
Она подождала.
Потом постучала ещё раз, уже мягче.
— Я войду, — сказала она спокойно.
И толкнула дверь.
Комнатка была крошечной, но не чуланом. Скорее отгороженным углом дома, где нашли место для ещё одной жизни. Под самым окном стояла узкая кровать с потемневшим от времени деревянным бортом. На кровати — две подушки, одна почти плоская, другая сбитая комом, серое шерстяное одеяло и лоскутное покрывало, когда-то, видно, яркое, а теперь выцветшее до цвета осенних листьев. У стены — маленький сундук с треснувшей крышкой. На нём лежала тряпичная кукла без одного глаза и деревянная лошадка с отбитым ухом. В углу висела детская накидка, слишком тонкая для этого холода. Под окном — глиняная миска с водой и кружка.
И на кровати, поджав ноги под одеяло, сидела девочка.
Маленькая. Худая. Слишком тихая.
Волосы у неё были светлые, но не золотистые, как у самой Анны, а скорее пепельные, тонкие, чуть вьющиеся у висков. Чёлка, неровно подрезанная, прилипла ко лбу. Глаза — большие, серо-голубые, на слишком бледном лице ещё больше кажущиеся огромными. Нос вздёрнутый, рот маленький, обиженный от природы. На щеках — лихорадочный румянец, не детский, а нехороший. Она прижимала к груди куклу и смотрела на Анну так, будто та могла в любую минуту превратиться в волчицу.
Анна прикрыла за собой дверь.
— Здравствуй.
Девочка молчала.
Глаза её метнулись к двери и обратно.
— Меня зовут Анна.
Девочка сглотнула.
— Я знаю.
Голос у неё был хрипловатый, слабый.
Анна подошла ближе, но не слишком. Остановилась возле сундука, чтобы не нависать.
— А тебя?
— Матильда.
Имя ей шло. Тонкое, почти звонкое, как фарфоровая чашка в грубых руках этого дома.
— Красивое имя.
Матильда не ответила. Только сильнее вцепилась в куклу.
Анна посмотрела на миску у окна. Вода не тронута. На блюдце — кусок хлеба. Тоже почти целый. На покрывале — мокрые от пота пятна у шеи. И кашель. И этот румянец.
— Ты давно кашляешь?
Матильда сразу насторожилась.
— Нисколько.
— Очень убедительно, — сказала Анна.
Девочка моргнула.
Видимо, ожидала другого.
— У тебя жар, — продолжила Анна спокойнее. — Можно я подойду?
Матильда замотала головой так резко, что тут же закашлялась. Сухо, надрывно, до слёз в глазах.
Анна подождала, пока приступ пройдёт.
— Тебе кто-нибудь давал отвар?
— Алис давала.
— И?
Матильда пожала одним плечом.
Жест был взрослый. Слишком взрослый для шестилетней.
Анна почувствовала, как внутри поднимается тихая злость. Не на девочку. На весь этот дом. На холод. На равнодушную горную жизнь, в которой ребёнок с жаром сидит в маленькой комнате и старается кашлять потише, чтобы никому не мешать.
— Где твоя мать? — спросила она мягко.
Матильда уставилась на куклу.
— Уехала.
— Давно?
— Когда я была маленькая.
— Ты и сейчас маленькая.
Девочка впервые посмотрела прямо на неё. И в этом взгляде было не детское кокетство, а сухая, почти старая серьёзность.
— Тогда ещё меньше.
Анна невольно сжала пальцы.
— А отец?
— Приезжает.
Сказала — и тут же добавила, будто защищая его заранее:
— Он приносит мне ленты. И яблоки. Когда есть.
Это прозвучало так просто и так больно, что Анна едва удержалась, чтобы не выругаться вслух.
Приезжает. Приносит ленты и яблоки. Хороший отец по меркам ребёнка, которому объяснили, что благодарным надо быть даже за крошки.
— Можно я потрогаю твой лоб? — спросила она.
Матильда замялась. Губы её дрогнули.
— Вы… не будете меня бить?
Анна так и замерла.
— Что?
— Мне сказали… — Девочка сглотнула. — Если вам не понравится, вы можете велеть меня отдать.
— Куда?
Матильда молчала.
И это молчание было красноречивее любого ответа.
Монастырь.
Или
