Тихон Степанович, — не выдержала мама. — Вы меня пугаете.
— Я не хочу пугать, — сказал он. — Я хочу…
Он замолчал снова, постучал пальцами по колену, посмотрел на небо, на сад, на свои сапоги.
— Галина Петровна, мы люди взрослые, не молодые. Ходить вокруг да около я не умею и не хочу. Скажу прямо.
— Да говорите вы уже!
— Вы мне нравитесь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Очень нравитесь. С первого дня, как вы пришли в мой сад.
Галина Петровна покраснела.
— Тихон Степанович…
— Не перебивайте, — он поднял руку. — Я предлагаю вам жить вместе. Дом построю какой захотите. С верандой, с печкой, с окнами на сад, чтобы утром просыпаться и видеть яблони. Будем жить. Не мешать молодым, но и не скучать поодиночке.
Галина Петровна молчала. Глаза у неё блестели.
— Вы чего молчите? — спросил он. — Скажите что-нибудь.
— Я не знаю, что сказать, — ответила мама. — Вы меня… огорошили.
— Это плохо?
— Не знаю, — повторила она. — У меня дочь, внучка…
— А у меня сад, — сказал он. — И сердце, которое не камень.
Он встал и опустился перед ней на одно колено. Мама ахнула.
— Тихон Степанович, встаньте сейчас же! — воскликнула Галина Петровна.
Он полез в карман куртки, достал маленькое колечко из светлого дерева, с вырезанными на нём листьями и ягодами.
Галина Петровна смотрела на кольцо. Потом на него. Потом снова на кольцо.
— Вы серьёзно? — спросила она.
— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он.
Она протянула руку, и он надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально.
— Ладно, — сказала она. — Уговорили.
— То есть?
— То есть я согласна! — улыбнулась Галина Петровна. — Вставайте уже с колен, простынете!
Из-за куста вылез Шустрик. Он сидел там, видимо, с самого начала разговора, подслушивал, прижав уши, и теперь смотрел на них своими фиолетовыми глазами, что-то прощебетал — одобрительно, кажется, — и убежал в сторону гостиницы.
— Опять подглядывает, — сказала Галина Петровна.
Они стояли так долго — обнявшись, на крыльце старой сторожки, под розовым закатным небом.
В тот же вечер, когда мы пили чай в холле, кристалл связи на стойке засветился ровным золотистым светом.
Людомир коснулся кристалла. В воздухе возникло голографическое окно — мутноватое, с рябью, но знакомые лица узнать можно было. Евгения Аркадьевна с вязанием, Пётр Семёнович с чашкой чая и Степан Ильич, который, кажется, вообще дремал.
— Добрый вечер, — сказала Евгения Аркадьевна. — Василиса, Людомир, у нас к вам официальное предложение.
— Слушаем, — ответила я.
— Совет Миров официально признаёт рождение вашей дочери, Стефании Корольковой-Величковской, — продолжала она. — В связи с этим мы назначаем Обряд Принятия.
— Аналог крестин, — пояснил Пётр Семёнович, отхлебнув чай. — Только магический.
— И обязательный, — добавила Евгения Аркадьевна. — Без него Стеша не сможет быть официальной наследницей гостиницы и не сможет пользоваться родовой магией.
— Она пока и не претендует, — заметила я. — Ей ведь всего три месяца.
— Время летит быстро, — философски заметил Степан Ильич, открывая глаза. — Я помню, как моей внучке было три месяца. А теперь ей триста лет.
— Степан Ильич, не отвлекайтесь, — оборвала его Евгения Аркадьевна. — Итак, Обряд Принятия состоится через три дня в Зале Совета. Ваше присутствие обязательно.
— А что нужно делать? — спросил Людомир.
— Вовремя прибыть, — ответил Пётр Семёнович. — Остальное сделают старейшины. Приготовьте парадные одежды. Только вот крылатого зверя лучше оставить дома.
— Пухля обидится, — заметила я.
— Пухля переживёт, — отрезала старейшина.
Изображение погасло, оставив после себя лёгкое свечение, которое медленно растворилось в воздухе.
— Ну что, — сказала я, повернувшись к Людомиру. — Через три дня мы должны быть в Совете.
Из угла вылетел Шустрик, приземлился Пухле на голову и устроился там, как на насесте. Пухля вздохнула, но скидывать не стала.
ГЛАВА 17. Обряд Принятия
За день до отъезда в Совет я спустилась в холл и увидела Элеонору. Она стояла у окна и держала в руках что-то белое, воздушное, переливающееся в лучах утреннего солнца.
— Это для Стеши, — сказала эльфийка, протягивая мне платье. — Я шила всю ночь.
Я взяла его в руки. Ткань была невесомой, мягкой, с вышитыми серебряными нитями — три посоха на подоле, крошечные звёзды на рукавах, и по вороту — тончайшее кружево, похожее на паутину.
— Элеонора, это… — я не нашла слов.
— Я умею не только полы мыть, — ответила она. — Когда-то давно шила платья для эльфийских принцесс. До того, как попала в эту гостиницу.
— Почему ты не говорила? — спросила я, всё ещё разглядывая кружево.
— Никто не спрашивал, — ответила Элеонора, пожав плечами.
Она развернулась и ушла заниматься своими делами — как ни в чём не бывало. Я смотрела на платье и не могла поверить, что такую красоту возможно создать своими руками. Пухля, сидевшая на подоконнике, спрыгнула, подбежала, понюхала кружево и одобрительно заурчала.
— Красивое, — сказал Людомир, подходя сзади и заглядывая мне через плечо.
— Элеонора сшила, — ответила я. — Представляешь?
— В этой гостинице живут удивительные люди, — сказал он с улыбкой.
Стеша в колыбели загулила, требуя внимания.
— У тебя будет самое красивое платье, — сказала я ей, наклоняясь над колыбелью. — Как у принцессы.
Малышка задумалась на мгновение — так серьёзно, будто взвешивала все за и против, — а потом издала громкий, сочный, совершенно неприличный звук, от которого Пухля подпрыгнула на месте.
— Как у боевой принцессы, — поправил меня Людомир.
Вопрос о том, кто поедет с нами в Совет, решился сам собой — вернее, его за нас решили, даже не спросив.
— Я буду крёстной, — заявила Лилит, входя в холл с таким видом, будто обсуждать тут нечего.
— Лилит, но ты же демон, — заметила я осторожно, потому что не знала, как реагировать на такое заявление.
— И что? — она вздёрнула подбородок. — Я хороший демон. У меня даже грамота есть от Совета Миров за вклад в межмировую журналистику.
Я посмотрела на Людомира. Он пожал плечами.
— А
