сжимая дыхание, и ей казалось, что его стук слышно на всю округу.
Вот она миновала последние избы, из-за ставень которых пробивался тусклый свет. Вот ее ноги ступили на мягкую, утоптанную тропу, ведущую к опушке. Еще немного — и деревня останется позади, как страшный сон.
— Держи! Сбежала!
Крик разорвал ночную тишину, как удар бича.
Она обернулась, сердце упав в ледяную бездну. На дороге, возле крайней избы, стоял мужик с рогатиной в руках, пошатываясь. Он тыкал пальцем в ее сторону и орал что есть мочи, его лицо было перекошено пьяным восторгом.
В ту же секунду из домов посыпались люди, как тараканы из-под печки. С факелами, с кольями, с вилами. Их лица, искаженные злобой и самогоном, плясали в огненном свете, превращаясь в маски бесов.
— Ведьма! Лови ее!
— Не уйдет окаянная! Суши головешку!
Арина рванулась вперед, забыв про осторожность, подгоняемая диким, животным страхом. Ноги, ватные от усталости и страха, путались, спотыкались о корни. Она бежала по тропе, что вела к Просеке, к тому самому пограничью, за которым кончалась власть людей и начиналась власть чего-то другого, древнего и безразличного. За спиной нарастал топот, крики, свист, будто за ней гналась не толпа, а одна большая, многоглазая и многоголосая туша.
Вот и Опушка. Лес сгустился, стал темнее, деревья — корявее, их ветви тянулись к ней, как костлявые руки. Воздух изменился — в нем появилась терпкая, одуряющая нота багульника, смешанная со сладковатым душком гниения. Свет факелов деревни уже не достигал сюда, но лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие, рваные облака, отбрасывал на землю длинные, пляшущие, уродливые тени.
Она бежала, спотыкаясь о кочки, хватая ртом холодный, влажный, отравленный воздух. Легкие горели огнем, в груди кололо. В ушах стоял звон, в котором уже не разобрать, где крики погони, а где шум в собственной голове. Она уже не думала, не вспоминала. Она просто бежала. Прочь. В никуда. Лишь бы не назад.
И вот она увидела его. Сваленный Крест. Почерневший, покосившийся, обвитый какими-то увядшими, черными травами. У его подножия валялись горстки крупы, ломти черного, заплесневелого хлеба — жалкие дары, чтобы умилостивить Хозяина, откупиться от его внимания. Здесь тропа раздваивалась. Одна, Круговая, как знали все, вела в никуда, возвращая путника к этому же кресту, сбивая с толку и сводя с ума. Другая… Другой, по слухам, не было. Точнее, была, но с нее не возвращались.
За спиной уже слышались тяжелые вздохи и ругань погони. Они были близко. Очень близко. Уже видны были их силуэты, выхваченные луной.
Арина перевела дух, в последний раз окинула взглядом знакомый, ненавистный мир — и рванула налево, прочь от Круговой тропы, туда, где кончалась твердь. Земля под ногами сразу стала другой — мягкой, зыбкой, проминающейся, живой. Это была уже не земля, а почва, пропитанная водой, первое дыхание топи. Каждый шаг отзывался глухим чавканьем.
Она пробежала еще с десяток шагов, и вдруг нога ее не нашла опоры, провалилась по щиколотку в ледяную, обжигающую жижу. Она едва удержала равновесие, вытащила ногу с громким, хлюпающим звуком. Башмак, старый, стоптанный, остался в трясине, и болото медленно, нехотя проглотило его, не оставив и пузыря.
Погоня замедлилась на самой опушке. Мужики не решались идти дальше. Они стояли кучкой, факелы выхватывали из тьмы их испуганные, нерешительные лица. Они были как псы, загнавшие зверя к обрыву, но боявшиеся шагнуть за край.
— Стой, ведьма! Вернись! — крикнул Дед Степан, выступив вперед. Он стоял на твердой земле, как на краю пропасти, за которую боялся ступить. — Вернешься — помрем быстро! На костре! А там… там тебя хуже ждет! Болотник душу из тебя вынет, в цветочек превратит, а тело в водице схоронит!
Арина обернулась к ним. Стоя одной ногой на кочке, другой — в ледяной воде, вся в грязи, в крови, с распущенными волосами, с лицом, исцарапанным ветками, она, наверное, и впрямь выглядела как ведьма, сошедшая с болотных страшилок.
Она не сказала им ни слова. Что можно сказать тем, кто уже похоронил тебя заживо? Она просто посмотрела. Посмотрела на Луку, который стоял позади всех, опустив голову, будто земля под ногами горела. Посмотрела на Степана, на его перекошенное злобой и бессилием лицо. Посмотрела на всю эту деревню — на эти покосившиеся избы, на эту грязную, тесную жизнь, на этот мир, который от нее отрекся, как от прокаженной.
И повернулась к болоту.
Ветер стих, будто затаив дыхание. Воцарилась та самая звенящая тишина, о которой шептались старики. Тишина, которая была громче любого крика. Она давила на уши, наполняла голову гулом. Воздух стал густым, сладковато-гнилостным, с примесью запаха влажного камня и чего-то древнего, забытого. Он обволакивал, как парное молоко, но от него кружилась голова и подступала тошнота.
Впереди лежало Гиблино Болото. Бескрайнее пространство ржавой воды, кочек, поросших бледным, больным мхом, и черных, скрюченных коряг, похожих на скелеты исполинских зверей, застывших в предсмертной агонии. Вода была цвета спитого чая, сквозь нее не видно было дна, только угадывалась бездонная, тягучая тьма. Местами она была покрыта безобидным, казалось бы, ковром из морошки и мха — «окнами», скрывавшими гибельную трясину, что ждала неосторожного шага. Вдали, над самой черной водой, танцевали блуждающие огоньки — холодные, безжизненные, словно души утопленников, что не нашли покоя.
Это была верная смерть. Смерть от холода, от удушья, от безысходности. Но смерть там, позади, была жаркой, публичной и позорной. А здесь… здесь она могла уйти сама. По своей воле. Украсть у них свой последний вздох.
Она услышала за спиной яростный крик Степана, приказ броситься за ней. Но никто не двинулся с места. Никто не переступил черту, за которой кончалась власть старосты и начиналась власть Хозяина.
Арина сделала шаг. Потом другой. Ледяная вода поднималась по ногам, цепкими, обжигающими струйками забиралась под юбку, сковывала тело пронзительным холодом. Она шла, почти не чувствуя под собой зыбкой, податливой почвы, будто ступала по спинам спящих тварей. Она шла, как во сне, где все замедленно и нереально.
И тогда она услышала. Сначала это был едва различимый шепот, вплетенный в шелест камыша. Но постепенно шепот нарастал, креп, складывался в нечто большее. В зов. В ее имя, произнесенное не ртом, а самой тópью, десятком чужих, шипящих, манящих голосов. Они звучали не в ушах, а прямо в голове, в самой кости.
«А-ри-на… Иди… Наша…»
Ее позвали. По-настоящему.
Она остановилась, по грудь в ледяной воде, и обернулась в последний раз. Деревня была уже далеко, лишь тусклые, желтые огоньки окон
