воду. Тихий, глухой удар. И больше — ничего. Только расходящиеся круги, такие спокойные и равнодушные.
Она могла бы крикнуть, позвать на помощь. Но она застыла, не в силах пошевелиться, глядя, как темная вода поглощает его. А когда прибежали, было уже поздно. И в глазах у всех, кто смотрел на нее, она прочла один и тот же приговор. Она была виновата уже тем, что стояла рядом. Тем, что была молодой, одинокой и чужой.
И теперь Деду Степану нужна была виновная. Не его пьяный, распутный сын, на которого он всю жизнь закрывал глаза. А чужая. Сирота. Та, на кого можно было свалить все грехи и несчастья деревни, все неурожаи и падежи скота.
— Ведьмину дщерь — огню! — прорычал Степан, и в его глазах горела не отеческая скорбь, а холодная, расчетливая ярость. — Чтоб дух ее нечистый навеки сгинул!
Ее схватили. Руки, знакомые, мозолистые, руки тех, с кем она росла бок о бок, скрутили за спину веревкой, которая впивалась в запястья, врезаясь в кожу жгучей полосой. Потащили по грязи, что была повсюду в этой проклятой деревне. Грязь на улицах, грязь в душах. Она споткнулась, и ее подхватили под мышки, не дав упасть, не из жалости, а чтобы не испортить товар, не запачкать добычу перед казнью.
И тут она увидела его. Луку.
Он стоял на пороге своей кузницы, откуда всегда пахло жаром и углем, где когда-то, казалось, было так безопасно. Он смотрел на нее. Его красивое, открытое лицо было искажено мукой. Он сделал шаг вперед, губы его дрогнули, он хотел что-то сказать. И в ее сердце, сжатом в ледяной ком, на миг брызнул слабый, теплый луч. Сейчас. Сейчас он заступится. Скажет, что все это дикость, что она не виновата.
— Лука! — рявкнул его отец, здоровенный мужик с лицом, как дубовая кора. — Не смей! Сунусь — сам в хлев запру!
И Лука… остановился. Отступил назад, в темноту кузницы. Его взгляд упал вниз, на землю. Он не посмотрел на нее больше ни разу. Дверь кузницы захлопнулась, отсекая последний лучик.
Это было хуже всех ударов. Хуже плевков и проклятий. В этот миг в груди у Арины что-то окончательно переломилось, сжалось в маленький, черный, острый как стекло осколок. Это была не боль. Это была тишина. Тишина после последнего предательства. Тишина, в которой слышалось только шипение надвигающейся беды.
Ее затолкали в пустой хлев на окраине, где обычно держали скот перед забоем. Заперли на скрипучий деревянный засов, толстый, как рука здоровяка.
— До утра! — сказал снаружи чей-то голос, хриплый от хмеля и самодовольства. — Утром костер сложим. По всем правилам.
Правила. Деревня жила по своим диким, жестоким правилам. Не высовывайся. Бойся сильного. Топи свое горе в самогоне и вымещай злобу на слабом. Арина всегда была слабой. Сиротой, живущей из милости у дальних родственников, которые смотрели на нее как на лишний рот. Она молчала, терпела, работала до седьмого пота, надеясь, что однажды… Однажды что? Лука увезет ее? Смешно. Лука не смог сделать и шага. Ее жизнь оказалась дешевле кружки браги и отцовского гнева.
Она сидела на грязной, прелой соломе, прислонившись к бревенчатой стене, вязкой от сырости. Сквозь щели доносился гул голосов — деревня не спала, готовилась к праведной расправе, к зрелищу. Пахло навозом, старым деревом и страхом — ее собственным страхом, который висел в воздухе густым и кислым духом.
И тогда она вспомнила. Вспомнила старую Малуху, знахарку, что жила на самом отшибе, у самой опушки. Как-то раз, еще весной, Арина носила ей молоко, и старуха, глядя на нее своими мутными, будто затянутыми пленкой глазами, сказала странную вещь, от которой у девушки тогда по спине пробежали мурашки:
— У тебя, дитятко, доля горькая. И путь твой лежит не по дороге, а по топи. Запомни: когда за спиной смерть, а впереди — гибель, иди на зов. Он позовет. Тópь никого не зря не берет. Только не путай спасение с погибелью. Иной раз они рядышком ходят, рука об руку.
Арина тогда не поняла, отмахнулась, подумала — бредит старуха. Сейчас же слова всплыли в памяти, четкие и ясные, как будто старуха стояла тут же, в хлеву, и нашептывала их на ухо, ее дыхание пахло сушеными травами и тленом.
Когда за спиной смерть, а впереди — гибель…
Она подняла голову. Ночь за окном была черной, беззвездной, будто все светила разом потухли, отвернувшись от этого места. Но она знала, что делать. Инстинкт, древний и острый, как кремень, вел ее. Инстинкт зверя, попавшего в капкан и готового перегрызть себе лапу.
Она пошарила в темноте, пальцы наткнулись на острый, ржавый обломок косы, валявшийся в углу. Долго, мучительно, стиснув зубы, она пилила им веревку на запястьях. Волокна поскрипывали, медленно поддаваясь. Ладони свело судорогой, в порезах от острых краев заструилась кровь, смешиваясь с грубыми волокнами, становясь липкой и скользкой. Наконец, одна нить лопнула, потом другая… Руки освободились, онемевшие, чужие, колющие иголками. Она растерла их, пытаясь вернуть чувство, и боль от притока крови была сладким обещанием свободы.
Дверь была крепкой. Но стены — старыми, подгнившими снизу, трухлявыми. Она припала к полу, принялась рыть землю под бревнами, за которыми ее заперли. Ногти ломались и слазили с пальцев, земля, холодная и плотная, забивалась под них, вызывая острую, жгучую боль. Но боль была ничто по сравнению с тем, что ждало ее утром. Огонь. Пламя, лижущее босые ноги, потом охватывающее подол, волосы, кожу… Крики толпы, ликующие и праведные, одобряющие казнь. Запах горелого мяса и волос. Ее мяса. Ее волос.
Она работала молча, отчаянно, как загнанный зверь, сжав челюсти, чтобы не застонать. И наконец, между нижним бревном и каменным фундаментом образовалась узкая щель. Едва достаточная, чтобы просунуть голову и плечи. Пахло сыростью, плесенью и свободой.
Она выползла наружу, как червяк, обливаясь холодным, липким потом. Ночь приняла ее в свои влажные, темные объятия. Воздух был холодным, влажным, пах дымом и гниющими листьями, и он был самым сладким, что она вдыхала в своей жизни. Со стороны деревни доносились приглушенные голоса, смех — кто-то бодрствовал, сторожил, но уже изрядно поддав для храбрости.
Пригнувшись к земле, она поползла прочь от хлева, в сторону леса, туда, где чернела стена деревьев. Трава была мокрой от ночной росы, она тут же промочила ее и без того влажную, грязную одежду, и холодный озноб пробежал по телу. Каждый шорох, каждый хруст под ногой казался ей пушечным выстрелом. Сердце колотилось где-то в горле,
