разговоре, она выслушала мою тираду о том, как психотерапевт ошибалась, а потом сказала:
— Ты защитила своё сердце. Никто не может тебя за это винить. Но если ты когда-нибудь будешь готова открыться, ты знаешь, что мы с Генри будем рядом.
Следующие два дня я злилась на психотерапевта и Эм. Я знала, как любить. Я любила Эм и Генри.
Но мне понадобилось ещё несколько месяцев терапии и копания в себе, чтобы понять: они обе были правы.
Возможно, я любила Эм и Генри, но глубоко внутри до ужаса боялась позволить им любить меня в ответ.
До фермы у меня была жизнь и семья, и обе исчезли.
Кто сказал, что и это не отнимут тоже?
Эм и Генри меня не выбирали. Как и ферма, они никогда не хотели детей. Но всё равно получили одного.
И теперь я полна решимости отплатить им, чего бы это ни стоило. Я могу помогать заботиться о них так же, как они заботились обо мне, даже если держу их на расстоянии вытянутой руки.
Я беру свежее полотенце и вытираю остатки разлитого рагу.
ГЛАВА 2
ДОРОТИ
— Тото! — я стою на краю крыльца и зову в темноту. Его не было весь день. Наверное, свернулся где-нибудь клубком и отсыпается после своей добычи. — Тото!
За полем я вижу вспышку света.
Она загорается, потом гаснет.
Как у дрессированной собаки (не у Тото, конечно), у меня сжимается живот.
Я поворачиваюсь к двери-сетке.
— Я прогуляюсь, поищу Тото.
— Не задерживайся допоздна, — говорит тётя Эм от раковины.
Дорога до соседней фермы занимает у меня около десяти минут, если идти по дороге. Семь, если срезать через поля. Я тороплюсь хоть что-нибудь почувствовать, поэтому выбираю короткий путь, осторожно переступая через ряды кукурузных побегов, пробивающихся из земли. В этом году суше. Нам отчаянно нужен хороший дождь.
Я обхожу амбар Гилбертов с задней стороны и вижу, что дверь распахнута. Все животные устроены на ночь. Эдвард Гилберт сидит в пятне света от стоящей рядом лампы на гибкой ножке. Он в металлическом садовом кресле, Тото свернулся у него на коленях.
— Вот ты где, — говорю я, и уши Тото навостряются, глаза едва приоткрываются. — Сегодня он поймал кролика, — говорю я Эдварду. — С тех пор я его не видела.
— Думаю, он объелся, — Эдвард похлопывает Тото по толстому животу.
Я выросла рядом с Эдвардом: сперва он был моим лучшим другом, потом стал чем-то бо̀льшим. Мы раньше посылали друг другу зашифрованные сообщения фонариками, и свет мигал в темноте.
Когда мы были детьми, он был ниже меня на несколько сантиметров, тощий и немного неуклюжий. Теперь, в двадцать пять, он выше меня на целую голову, а тяжёлая работа на ферме дала ему сильные руки, широкие плечи и крепкие мышцы.
Эдвард снимает Тото с коленей и усаживает его на ближайший тюк сена. Тото зевает, но снова сворачивается клубком и закрывает глаза.
— Хочешь наверх? — спрашивает Эдвард, кивая на лестницу к сеновалу.
— Да.
Я знала, чего хочу, ещё до того, как пришла сюда.
Поскольку он джентльмен, Эдвард пропускает меня первой наверх, на тот случай, если я вдруг поскользнусь и упаду. Даже несмотря на то, что я уже много лет взбираюсь по этой лестнице, и по нашей дома тоже, без единого происшествия. Иногда мне кажется, он делает это только затем, чтобы заглянуть мне под платье, а значит, он не совсем тот джентльмен, каким ему хочется себя считать. И меня это вполне устраивает. Иногда мне хочется, чтобы он был меньшим джентльменом.
Но знание, что он ценит вид, заставляет мой живот закручиваться от предвкушения.
Как только мы оказываемся на сеновале, Эдвард берёт меня за руку и мягко притягивает к себе. Он прижимается губами к моим, его язык скользит наружу, чтобы попробовать меня на вкус. Он ведёт меня назад, к куче рассыпанного сена в углу, где уже расстелено наше одеяло и ждёт нас.
Я падаю назад с приглушённым охом и тянусь к его ремню. Мы оба возимся с металлической пряжкой, наконец расстёгиваем её. Затем он оказывается сверху, его руки блуждают по моему телу.
Я отчётливо помню первый раз, когда мы занимались любовью. Наши неловкие движения. Желание, пропитавшее воздух. Жар между моих ног, его твёрдость между его.
Когда он входит в меня сейчас, я стону от удовольствия, а он шепчет мне на ухо нежные слова:
— Ты такая красивая, Дотти.
За все годы, что мы встречаемся в амбаре, Эдвард всегда был со мной только нежным. Словно я стеклянная фигурка, которую он боится расколоть слишком сильным давлением, слишком сильным жаром.
Возможно, я родилась где-то за пределами фермы в Канзасе, но всё, чем я стала сейчас, было выковано под той яростной бурей. И я не могу не задаваться вопросом: может, мой ненасытный голод по чему-то большему появился именно из-за неё, может, глубоко внутри я та девочка, которая жаждет синяков, пепла и крови?
Может, именно поэтому я неспособна впустить любовь. Потому что для мягкого и нежного — места нет.
И безопасного.
Используй меня, — хочу я сказать Эдварду. Заставь меня почувствовать что-то настолько глубокое, чтобы оно оставило следы на моей коже.
Но от одной мысли о том, чтобы озвучить ему эту порочность, мой желудок скручивает от смущения.
Эдвард нахмурился бы. Покраснел бы. Сказал бы, что слишком уважает меня, чтобы обращаться со мной так.
Но иногда я просто хочу, чтобы он швырнул меня к стене.
Тепло амбара окружает нас, и мы сбрасываем ещё больше одежды, пока наши движения становятся всё более исступлёнными. Давление нарастает. Эдвард внутри меня становится твёрже. Он близко. Я узнаю его приближающийся оргазм так же хорошо, как свой собственный.
Я цепляю ногой его бёдра и увлекаю за собой, меняя положение так, что теперь я сижу на нём верхом. Так, что теперь всё под моим контролем. Я двигаюсь на нём, закрываю глаза, притворяюсь, что нахожусь где-то ещё, с каким-то другим мужчиной.
Вина шепчет на задворках сознания. Ты должна быть благодарна Эдварду.
Но другой мужчина… другой, не такой… возможно, его слова не были бы такими нежными. Возможно, его прикосновения были бы собственническими.
От этой мысли я сжимаюсь. Эдвард стонет подо мной.
— О да, Дотти, — говорит он, используя прозвище, которое дал мне, когда мы были детьми.
Я побуждаю его сесть, чтобы обвить руками его шею и использовать как опору, трахая
