— в камыш, и канал остался цел. Это был не случай. Это был взгляд, который слышит узел.
— Уходите, — сказал он просто. — Пока я держу с себя руку.
— Я вернусь, — сквозь зубы выплюнул Аверьян, вытирая воду с лица рукавом грязным. — С железом, с огнём и с молитвой. И возьму своё. Хоть землю переверну, но возьму.
— Возвращайся хоть с небом, — отозвался он тихо. — Вода — не твоя.
Лодьи, переведя дух, на полусогнутых, встали к течению — его же, но теперь — исходному. Кто мог — грёб; кто не мог — молился; кто не умел — молчал. Буря не стихала, но перестала быть смертной: стала в спину, в бок — гнала прочь. По кромкам протоков сидели кикиморы, шуршали сухими пальцами — «шли бы вы… шли…». Русалки смеялись беззвучно, но косы вниз не опускали — приказ был «не тронь». Щучья стража держалась тенью, не показывая зубов. Сом-камергер проводил взглядом — «видено».
Когда огни ушли, и только длинные, тёмные, человеческие тени ещё держались за мокрые корни, вода опустилась. Туман лёг, как одеяло после драки. Медузы расправились, дали свет мягкий. По залам прошёл слабый шорох облегчения — не радости — мной.
Арина стояла молча, не отводя глаз от той кромки, где исчезала человеческая суета. Она понимала: они не унялись. Они придут ещё. Они уже знают — вода отвечает. И будет — кровь — если не умом идти.
— Игры кончились, — сказал он рядом, не прикасаясь. — Ты хотела — песни. Они принесли — железо. И я ответил — не хуже их.
— Ты ответил — не лучшим собой, — тихо сказала она, не отступая. — Но ты держал слово. Я — видела. Спасибо тебе.
Он не улыбнулся — не было на то сил. Но плечи его опали на мальость. В омутных глазах глухо поползла усталость.
— Скажи мне, Арина, — вдруг спросил он негромко, — что мне делать с теми, кто идёт ко мне с железом? Петь им? — в голосе мелькнула горькая усмешка. — Или каждый раз бросать в берег мягкую волну — и ждать, пока они вытащат из моих вод то, что хотят?
— Делай то, что умеешь ты один, — ответила она. — Держи слово. Не ломай, когда можно обтечь. Ударяй — когда удар — вину отобьёт. И… слушай. Если ночами ты будешь петь — не так, как сегодня — с ярью, а так, как был вчера — с тоской, — они, может, и не услышат. А я — услышу. И стану мостом, а не стеной.
— Мосты ломает лед, — сказал он сухо.
— Лед ломает солнце, — ответила она. — Прости за простые слова. Я не ведун.
— Ты — мой ведун, — неожиданно сказал он. — Ты слушаешь там, где я давно уже не слышу. — Он кивнул в сторону полутьмы, где кикиморы, не мешая, делали вид, будто их нет. — Скажи твоим людям: три круга света я не трону на поверхности ни рыбака, ни зверя. Но если они придут с колоколом сухим — будет то, что нынче. Иного у меня нет.
— Скажу, — кивнула Арина. — Кому? Ворон послать?
— Есть у меня дорожки, — усмехнулся он краешком губ. — Угорь понесёт в корчму слух. Леший в лесу бабам шепнёт. Кикимора по ночи в печной трубе выстучит. Кто хочет жить — услышит.
— А отцу моему? — выдохнула она, вдруг вспомнив Савелия Ефимовича, его перстни и короткое «ха».
— Отец твой — не дурень, — сказал он. — Он приносил свечи — не из страха, из понятия. Он поймёт: не его это дело. Пусть сидит у своей книги, считает бочки. Кто пришёл сегодня — не он. Он будет ждать. А твой жених… — он махнул ладонью словно сгоняя комара. — Тот придёт ещё. Он из породы, что не любит пустых рук. И тут уж нам с ним придётся говорить — не песней.
— Тогда держи узел крепко, — сказала Арина и подняла свою нитку. — И помни: у тебя есть я. Пока держится слово — я рядом.
— И у тебя — я, — отозвался он и впервые за весь разговор назвал её по-человечески мягко: — Арина.
Они стояли у воды, что только что вздымалась бурей, а теперь лежала ровно, как сытый зверь. На поверхности мир двигался — скрипели телеги на дальнем торном пути, выли собаки у переправы, тянули дым трубы. На болотах опять зажглись не людские — свои — огоньки. И если прислушаться, далеко-далеко, от берега, где косые люди ругались, смешивая молитвы с проклятиями, доносился сдержанный, вязкий голос:
— Вернусь… вернусь…
— Вернётся, — подтвердила Осетрина, тяжело повернув голову. — Таково его «слово».
— А у нас — своё, — сказал он и опустил ладони в воду. Вода послушно закрыла над ними пальцы — тёплые, тяжёлые. — И узлы — крепки.
Щучья стража заняла уступы. Угри, как письма, разошлись в щели. Кикиморы пересчитали слёзы на сетях — память о буре — и спрятали в узел. Лада принесла Арине сухой рушник — тот самый, солнечный.
— Оботри лицо, девица, — сказала она негромко. — Соль — штука нужная, да глаза щиплет.
— Верно, — ответила Арина и улыбнулась устало. — Сегодня — жгло.
В глубине Камень-Глас отозвался ещё раз — раз, глухо, мерно. То не было обещанием войны. То было — новое — «держу». И, может статься, впервые за многие круги света вода и человек стояли рядом не как враги, не как охотник и добыча, а как двое, кто одинаково не любят, когда им лезут сухим железом в горло.
Глава 12. Искушение
После той песни вода в чертогах ходила мягче, как по тёплому дну. Он держал слово, а она — своё. Меж ними стояла тишина, но не пустая — как скатерть на празднике, ждала, чем её застелят. И в один из кругов лунного света он явился — не грозой и не туманом, а просто: как человек входит в сени.
— Пойдём, — сказал, не властно, но так, что отказать значило бежать от собственной тени.
— Куда? — спросила Арина, хотя уже понимала.
— На верх. Небо — нынче ясное, луна жидкая, как
