роще.
Это был хороший день. Я помню, что была тогда счастлива. Нет, не счастлива, а… довольна.
Но все изменилось, когда он коснулся моей руки. В животе все сжалось, пока мы смотрели, как солнце опускается все ниже и ниже за горизонт. Теперь я видела Кея… в другом свете. Его волосы, щеки, нос и губы – на них было так приятно смотреть. Я попыталась не пялиться, но не смогла. Он заметил, что я украдкой поглядываю на него, и не стал скрывать улыбку, тронувшую его губы.
И поцеловал меня. Просто легонько коснулся губами уголка моих губ – настолько целомудренно, насколько это вообще возможно.
До этого я рисовала только природу и какие-то случайные предметы, но людей – никогда, ибо меня пугали сложные пропорции человеческих лиц и те эмоции, которые они могут выражать, но после того дня я была полна решимости разобраться в том, как это делать.
Штрихи были слишком толстыми, безжизненными, брови получались чересчур широкими, а глаза – маленькими. Я провожу пальцами по этому скверному рисунку, и мне тошно от того, что на него падают слезы и размазывают древесный уголь.
Впервые с семилетнего возраста я плачу, плачу, плачу и не могу остановиться.
Глава 14
Наступил день Церемонии Сопряжения. Мне стоило бы готовиться к нему. Стараться как можно лучше уложить волосы, нанести тушь на ресницы и попутно справляться с мандражом. Но вместо этого я наблюдаю за тем, как другой мужчина играет с кинжалом.
Экер лежит на полу рядом с кроватью, подложив согнутую руку под голову и глядя на клинок, вращающийся и балансирующий на среднем пальце. Это противоречит логике – клинок вращается, стоя вертикально, но его острие почему-то не протыкает подушечку его пальца.
Он уже был рядом, когда я проснулась несколько часов назад, и с тех пор мы лежим в тишине – он показывает фокусы с кинжалом, а я просматриваю рисунки в альбомах. Большая их часть просто ужасна, но некоторые удивляют меня.
Но не тот, на который я смотрю сейчас. Я попыталась перерисовать животное из учебника – это была лошадь – и, похоже, добавила ей еще одну ногу.
Я захлопываю альбом и обращаю внимание на Экера.
– А какой у тебя дар?
Он поднимает на меня глаза, но кинжал продолжает вращаться на его пальце.
– Я из тех, кого называют элементалями. Элементали бывают разных видов. Я умею управлять металлами. Чугуном, сталью, медью. – Он подбрасывает клинок и ловит его, затем протягивает мне.
Я беру его, провожу большим пальцем по лезвию и царапаюсь. Его губы трогает кривая улыбка.
Слизав кровь с подушечки большого пальца, я пристально смотрю на него. Он молодец, что все утро вел себя нормально, а не как высокомерный засранец. Не стоит сейчас все портить. Его улыбка становится шире, словно вторя моим размышлениям.
– Расскажи мне. – Я провожу пальцем по букве, вырезанной на рукоятке кинжала. Я смотрю на него и набираюсь смелости от искренности в его глазах. – Расскажи мне все, что только можешь.
Он кивает и устремляет взгляд в потолок.
– Твоя семья гостила у моей в Кенте, когда ты пропала. Мы остановились в нашем домике на южном берегу океана, и тебя не было в постели, когда твоя мать пошла нас будить. Обыскав весь берег и окрестные леса, они заподозрили, что ты тайком отправилась исследовать океан. – Между его бровями пролегает тревожная складка.
– Ты тоже там был, – говорю я, осознав, что он делится своими воспоминаниями.
– Да, я там был, – отвечает он, взглянув на меня. – Мне тогда недавно исполнилось девять лет, и мне поручили найти в городе элементалей воды, чтобы помочь поискать в океане. Те немногие, которых я смог найти, объединили усилия, чтобы остановить прилив в попытке найти твое тело.
Во мне начинает теплиться глупая надежда.
– А что мои родители?.. – спрашиваю я, не в силах закончить вопрос.
Беспокойство в его взгляде сменяется радостью и нежностью.
– Твоя мать жива.
У меня вырывается нечто среднее между иканием и вскриком, и я спешу прикрыть рот ладонью.
– Она особенно тяжело переживала твое исчезновение. В последующие годы появились слухи о том, что тебя видели в соседних землях. Она посылала одного стражника за другим, чтобы добыть хоть какую-то информацию, но они так ничего и не нашли. Твой отец думал, что твои похороны помогут ей смириться с потерей, но она никогда не теряла надежды. Где он сейчас, я не знаю.
В его взгляде читается печаль. Мне странно смотреть в его глаза и видеть в них отражение собственной боли.
– Мы знали друг друга, – понимающе говорю я.
Он кивает.
– И были близки, – уточняю я.
Он снова кивает.
– Мы что, даже были друзьями?
Его губы трогает легкая улыбка.
– Если ты можешь в это поверить.
Я качаю головой.
– Не могу.
Он издает смешок, и в уголках его глаз появляются морщинки.
– Поэтому ты узнал меня на Рынке?
Он склоняет голову набок.
– Мне помог твой кинжал.
Мне любопытно узнать, почему в тот день на Рынке этот кинжал был пристегнут к его бедру, но смелости спросить не хватает.
– Он взывает к тебе точно так же, как ты взываешь к нему.
Я верчу кинжал в руке, глядя на трещинки и выемки новыми глазами.
– Это что, проявление магии?
Улыбнувшись, он садится, прислонившись к спинке кровати, чтобы лучше видеть кинжал в моих руках.
– Ты сама выковала этот клинок вместе со своим отцом, – поясняет он. – Он хотел, чтобы ты как можно раньше овладела оружием, а для детей это считается обрядом инициации – своими руками выковать первый клинок, чтобы оценить мастерство и труд, необходимые для его создания.
Я пытаюсь воскресить в памяти образ отца, но ничего не получается.
– Когда оружие или инструмент выковывается вручную из камня в домашнем очаге, оно магически привязывается к создателю. Боевые секиры, мечи или даже стенобитный таран – любое изделие ответит на зов создателя. Поэтому-то большинство кузнецов дают клятву на крови. Только самым праведным из них доверяют ковать оружие для других.
– А где твое оружие?
– Если не ошибаюсь, у меня дома, на каминной полке. Он разломился пополам, когда я попытался расколоть им грецкий орех вскоре после одиннадцатилетия. – Он показывает мне шрам на ладони между указательным и большим пальцами.
– А как у тебя оказался мой кинжал?
– Твоя мать отдала его мне после того, как я пошел в армию, чтобы он был у меня, пока я буду перемещаться по
