вдруг почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.
Не потому, что боялась Беатрисы.
Потому что боялась себя.
Того, что руки окажутся умнее головы.
И что это заметят все.
Матильда сидела в горнице, когда Анна вошла. Завёрнутая в платок, с куклой на коленях и чашкой тёплого молока. Щёки у неё уже были не лихорадочно красные, а просто розовые от тепла. Волосы приглажены. Вид всё ещё хрупкий, но уже не болезненно жалкий.
— Ты на лавке? — спросила Анна.
— Бабушка Беатриса сказала, мне можно, если не бегать.
— А ты собиралась бегать?
Матильда подумала.
— Немножко.
— Значит, пока только мечтай.
Девочка очень серьёзно кивнула.
Потом тихо добавила:
— Алис сказала, вы сегодня ссорились с кожей.
Анна села рядом.
— Это не ссора. Это трудные отношения.
Матильда посмотрела на неё огромными глазами.
— Она вас не слушается?
— Иногда. Но я упрямая.
— Я тоже.
— Я заметила.
Матильда чуть придвинула к ней куклу.
— Хотите подержать Лиз?
Анна взяла куклу осторожно. Та была тряпичная, потертая, с косо пришитым ртом и одним стеклянным глазом. Второй заменяла пуговица. Пахла кукла лавандой, пылью и детскими ладонями.
— Очень красивая дама, — сказала Анна.
Матильда просияла так внезапно, что у Анны внутри что-то мягко дрогнуло.
— Папа привёз ей ленту, — шепнула девочка. — Красную.
Анна посмотрела на куклу внимательнее. И правда — на шее у неё была повязана красная, уже чуть вытертая ленточка.
Рено.
Опять его тень в доме. В вещах. В словах. В памяти ребёнка.
Не громкая. Но вездесущая.
— Он скоро приедет? — спросила Матильда так просто, будто читала её мысли.
Анна подняла голову.
— Надеюсь, да.
— Я тоже.
В этом коротком «я тоже» было так много, что Анна на секунду замолчала.
Потом осторожно вернула куклу.
— Тогда выздоравливай быстрее. Не встретишь же отца с носом краснее ленты.
Матильда потрогала себя за нос и тихо рассмеялась.
И этот смех — ещё слабый, но живой — был, пожалуй, лучшим звуком дня.
После ужина Беатриса действительно велела очистить стол.
На середину положили три куска кожи — один мягче, другой плотнее, третий почти ломкий, но всё ещё годный на малое. Принесли иглы, нож, воск, шнур, костяную гладилку, старую деревянную форму. Жеро и Мартен не ушли. Алис тоже замешкалась у лавки с бельём и явно осталась не по делу, а из чистого женского любопытства.
Анна стояла у стола, смотрела на всё это и чувствовала, как по спине ползёт холодок.
Беатриса заметила.
— Сейчас сбежишь? — спросила она.
Анна выдохнула.
— Поздно. Свидетелей слишком много.
— Тогда начинай.
— С чего?
— С того, о чём говорила днём.
Анна молча взяла мягкий кусок кожи.
Пальцы сами прощупали край.
Плотность.
Эластичность.
Сгиб.
Слишком много памяти в ладонях. Слишком мало — в голове.
Она медленно сказала:
— На большие вещи это не пойдёт. А вот на детскую рукавицу — да.
— На Матильду? — спросила Алис.
— Хоть на козу, лишь бы руке было тепло.
Жеро фыркнул.
— Коза оценит.
Анна не ответила. Она уже думала. Не как госпожа. Не как невестка. Не как попаданка, утопленница, чужая душа в чужом теле. А как человек, который стоит у стола и видит вещь ещё до того, как она возникла.
Вот здесь палец.
Здесь сгиб.
Здесь оставить чуть больше.
Шов увести.
Не так грубо.
Не топорно.
Она взяла нож.
И в комнате стало очень тихо.
Даже огонь трещал осторожнее.
Анна резала медленно, но уверенно. Руки будто вспоминали не движение — музыку движения. Поворот запястья. Давление. Плавный край. Потом — примерка на деревянную форму. Потом — шов. Потом ещё.
Алис подалась вперёд.
Жеро перестал улыбаться.
Мартен следил как охотник за зверем, который неожиданно вышел на свет.
Беатриса стояла прямо. Не моргая.
Анна не смотрела на них.
Она смотрела на кожу.
Потому что только так могла не спугнуть то странное, глубокое ощущение, которое накатывало на неё каждый раз, когда пальцы занимались правильным делом. Словно она не шила заново, а возвращала себе то, что давно умела.
Когда первая маленькая рукавица была готова — ещё без пары, без украшений, просто вещь, — в комнате всё ещё стояла тишина.
Анна положила её на стол.
Рядом с деревянной формой.
Рядом с куском кожи.
И только теперь поняла, как сильно у неё бьётся сердце.
Жеро первым подошёл ближе.
Взял рукавицу.
Пощупал.
Вывернул шов.
Потом покосился на неё.
— Господи, — сказал он очень серьёзно. — Так она и правда не только языком работает.
Алис тут же шлёпнула его тряпкой по плечу.
— Дурак.
Но сказала это с таким восхищением, что Жеро только расплылся в улыбке.
Мартен взял рукавицу у него из рук. Посмотрел дольше. Провёл пальцем по шву.
— Тёплая будет, — сказал он. — И сидит лучше.
Беатриса подошла последней.
Взяла вещь.
Подержала в ладони.
И Анне вдруг стало почти больно от ожидания.
Не потому, что она хотела похвалы.
Потому что слишком многое сейчас висело на этом молчании.
Наконец Беатриса подняла глаза.
