— Завтра сделаешь пару.
Анна моргнула.
— Это всё?
— Нет. — Беатриса положила рукавицу обратно. — Если вторая будет такой же, как первая, мы попробуем ещё. И если это не случайность, то, возможно, ты наконец начнёшь приносить в дом не только споры, но и прибыль.
Жеро хохотнул. Алис тут же шикнула на него.
Анна же почувствовала, как у неё по телу разливается не тепло — жаркая, живая, почти девчоночья радость.
Не хвалите, значит. Хорошо.
Но попробуем ещё.
А это в устах Беатрисы де Монревель почти как благословение.
Она уже хотела что-то ответить — наверняка колкое, чтобы скрыть слишком явное удовлетворение, — но тут у двери горницы послышался стук сапог, и в дом вошёл мальчишка из нижнего двора. Щёки красные от ветра, волосы мокрые, в руке — палка, а на лице тот особенный вид, который бывает у людей, принесших новость раньше собственного дыхания.
— Госпожа! — выпалил он, глядя на Беатрису. — С перевала видели людей! Едут от южной дороги! Говорят, через день, если не занесёт, будут здесь!
В горнице как будто сразу стало теснее.
Беатриса выпрямилась.
Мартен поднял голову.
Жеро тихо свистнул.
А Матильда, сидевшая тихо у стены с куклой, вдруг так резко сжала пальцы на её тряпичном платье, что побелели костяшки.
Анна почувствовала, как где-то под сердцем что-то сжалось и тут же горячо разжалось.
Через день.
Если не занесёт.
Будут здесь.
И весь дом — стены, подушки, кожа, ребёнок, запах дыма, смолы и можжевельника — вдруг словно выпрямился вместе с ней навстречу тому, кто должен был это увидеть.
Глава 9.
Глава 9
Снег пришёл ночью.
Не бурей, не метелью — тихо, упрямо, как всё в этих горах. Утром двор был белый, ровный, будто его заново выровняли под линейку, и только чёрные следы сапог у сарая да у навеса показывали, что жизнь здесь не останавливается ни ради красоты, ни ради чьих-то удобств.
Анна стояла у окна в горнице и смотрела.
Свет был холодный, но ясный. Дым из трубы поднимался ровно. Крыша лежала под снегом тяжело, но уверенно. Под навесом темнели шкуры. И всё это — дом, двор, люди — выглядело иначе.
Не чужим.
Своим.
Она провела пальцами по оконной раме, по грубой древесине, по шероховатости, которая уже перестала казаться ей недостатком.
И вдруг поймала себя на том, что думает не о том, как здесь выжить.
А о том, как здесь жить.
— Госпожа, вы опять разговариваете с домом? — раздался за спиной голос Жеро.
Анна даже не обернулась.
— Нет. Я пытаюсь понять, почему он до сих пор стоит, несмотря на вас.
— Мы его любим.
— Вы его мучаете.
— Это одно и то же.
Она усмехнулась.
— Тогда неудивительно, что он скрипит.
Жеро хмыкнул, прошёл мимо и с грохотом поставил у стены ящик.
— Сегодня они могут уже спуститься ниже, — сказал он. — Если дорогу не заметёт.
Анна медленно обернулась.
— Ты это уже третий раз говоришь.
— Потому что третий раз проверяли.
— И каждый раз надеешься, что я начну нервничать?
— Я надеюсь увидеть, как вы побледнеете.
— Разочарую тебя. Я не из тех, кто падает в обморок от мужчины.
— Посмотрим, — весело бросил он.
Но в его голосе уже не было прежней насмешки.
Там было ожидание.
Как и у всех.
День шёл напряжённо.
Не внешне — работа была обычной: кормить, топить, разбирать, сушить, носить. Но внутри дома стояла та едва уловимая натянутость, которая появляется перед приездом хозяина.
Даже воздух был другой.
Собранный.
Алис не роняла миски. Мартен проверял дверь у сарая дважды. Жеро ругался тише. Даже баран, казалось, перестал смотреть на всех с привычным презрением и просто жевал.
Беатриса была спокойнее всех.
Но это было то спокойствие, за которым скрывается контроль.
Она ходила по дому, не торопясь, но ни одна мелочь не ускользала: где грязь, где складено плохо, где щель, где тряпка висит не так. И если раньше она просто замечала — теперь она говорила.
— Это убери.
— Это передвинь.
— Здесь грязно.
— Это можно лучше.
И никто не спорил.
Анна наблюдала за ней.
И вдруг поняла: это не напряжение.
Это подготовка.
Дом собирался.
Как человек перед встречей.
К обеду в мастерской стало ещё чище.
Настил закрепили. Шкуры висели ровнее. Инструменты лежали на местах. Даже Гуго перестал ворчать на каждом шагу и только иногда бурчал себе под нос, но уже без злости.
Анна стояла у верстака.
Перед ней лежала пара рукавиц.
Готовая.
Она провела пальцами по шву.
Ровный.
Чёткий.
Красивый.
Не просто вещь.
Работа.
Её.
И в этот момент что-то внутри щёлкнуло.
Не громко.
Но так, что мир на секунду словно сместился.
Запах.
Тот же.
Но другой.
Кожа.
Но не эта.
Гладкая. Тёплая. Дорогая.
Свет — ярче.
Руки — быстрее.
И голос.
— Ань, ты опять за ночь сделала больше, чем я за неделю.
Она резко вдохнула.
Мастерская исчезла.
Перед глазами — стол.
Современный.
Чистый.
Кожа — идеально выделанная.
