Как мы могли забыть? Мы же не выпили за здоровье Фрэнка!
Мистер Лавингтон сел обратно.
– Мой дорогой мальчик!.. Питерс, еще бутылку… – Он повернулся к племяннику: – После такой оплошности с моей стороны я не смею претендовать на тост… Но Фрэнк и так знает… Давайте вы, Грисбен!
Юноша засиял.
– Нет-нет, дядя Джек! Мистер Грисбен не обидится. Сегодня вы просто обязаны!
Дворецкий наполнил бокалы. Мистеру Лавингтону он налил в последнюю очередь, и когда тот протянул к бокалу свою маленькую руку, Факсон отвел взгляд.
– Что ж… Желаю тебе, как желал все эти годы, всего наилучшего… и молю Бога, чтобы впереди тебя ждали здоровье и счастье… и еще много… много лет, дорогой мальчик!
Собравшиеся подняли бокалы, Факсон машинально потянулся за своим. Взгляд его по-прежнему был прикован к столу, он как в бреду твердил себе: «Не смотри туда… Не смотри!»
Пальцы сжали бокал, поднесли его к губам. Руки остальных проделали то же движение. Он услышал сердечное «Верно! Верно!» мистера Грисбена и гулкое эхо мистера Балка. Край бокала коснулся губ, а он все повторял: «Не смотри… не смотри!» – и поднял глаза.
Ему потребовались неимоверные усилия, чтобы не расплескать наполненный до краев бокал и вернуть его нетронутым на место. На это ушло несколько кошмарных секунд, и сосредоточенность на задаче спасла Факсона – он не закричал, не сорвался в разверзшуюся перед ним бездну. Благодаря маневрам с бокалом он сумел усидеть на месте, подчинить себе мышцы, ничем себя не выдать. Однако как только стеклянная ножка коснулась стола, последняя удерживающая его на месте нить оборвалась. Он вскочил и бросился вон из комнаты.
IV
В галерее инстинкт самосохранения заставил Факсона обернуться и жестом остановить выбежавшего за ним Райнера. Он буркнул что-то насчет головокружения и необходимости недолго побыть одному; юноша сочувственно кивнул и вернулся в столовую.
У подножия лестницы Факсон налетел на слугу.
– Я хотел бы позвонить в Веймор, – выговорил он пересохшими губами.
– Простите, сэр, связи нет. Мы уже час не можем дозвониться до Нью-Йорка для мистера Лавингтона.
Факсон стремглав ворвался в свою комнату и запер дверь на засов. Мягкий свет ламп падал на мебель, цветы, книги; в камине слабо мерцало полено. Молодой человек бросился на постель, уткнув лицо в подушки. В комнате, как и во всем доме, царила глубокая тишина: ничто не напоминало о таинственных и мрачных видениях в столовой, откуда он сбежал, а с закрытыми глазами и вовсе казалось, что на него снизошли забвение и покой. Однако длилось это недолго – веки распахнулись, и перед ним возник кошмарный образ. Жуткое зрелище навсегда запечатлелось в зрачках, оставив неизгладимое клеймо на теле и в душе. Но почему именно у него – только у него? За что он один был определен в свидетели сего ужасного видения? Господи, он-то здесь при чем?! Явись образ любому другому из присутствующих, они смогли бы узнать и обезвредить его; а так он один – безоружный и беззащитный наблюдатель, которому никто не поверит и кого просто не поймут, вздумай он описать увиденное, – стал единственной жертвой этого чудовищного откровения!
Внезапно на лестнице скрипнули ступени. Факсон сел и прислушался. Наверное, кто-то шел его проведать, узнать, как он себя чувствует, и просить, если ему лучше, присоединиться к остальным курящим. Он осторожно приоткрыл дверь – шаги, без сомнения, принадлежали юному Райнеру. Факсон выглянул в коридор, вспомнил о второй лестнице и опрометью кинулся к ней. Он желал лишь одного: немедленно выбраться из дома. Больше ни секунды не вдыхать этот отравленный воздух! Господи, он-то здесь при чем?!
Добежав до противоположного конца галереи, Факсон увидел дверь, через которую вошел. Парадная была пуста, на столе лежали его пальто и шапка. Наскоро накинув пальто, он отпер засов и бросился в очищающие объятия ночи.
* * *
Стояла беспросветная мгла и такой лютый мороз, что на миг перехватило дыхание. Однако секретарь сразу заметил, что пурга стихла, и это утвердило его в намерении бежать. Он заторопился по утоптанному снегу аллеи меж деревьев, с каждым шагом в голове все больше прояснялось. Стремление спастись по-прежнему гнало его прочь, но молодой человек начал понимать, что бежит от ужаса, порожденного собственным сознанием, и что настоящей причиной бегства было желание скрыть свое смятение, спрятаться от чужих глаз, пока не восстановится душевное равновесие.
Факсон вспомнил, как предавался бесплодным размышлениям о своих невзгодах в поезде и как горечь перешла в отчаяние, когда выяснилось, что сани из Веймора за ним не приехали. Хотя он и шутил с Райнером над забывчивостью миссис Калм, приятного в этом было мало. Всему виной неприкаянность: не имея в жизни опоры, он позволял всякой ерунде выбить у себя почву из-под ног. Холод, отсутствие надежд и свербящее чувство невостребованных способностей лишь подтолкнули его к той опасной грани, над которой уже не раз зависал загнанный разум молодого секретаря.
Иначе как объяснить, что, вопреки всякому здравому смыслу, именно ему, постороннему человеку, выпало на долю это испытание? Что оно значило, какое имело к нему отношение и как он должен был себя повести?.. Или как раз в силу вечной неприкаянности, неимения собственного угла и опоры в жизни, защищающей его от внешнего мира, в нем и развилась повышенная восприимчивость к чужим несчастьям?
Мысль заставила Факсона содрогнуться. Нет! Нельзя примириться с такой страшной участью; против этого восставало все его естество. Уж лучше пусть он окажется больным, одураченным или даже безумным, но только не единственным очевидцем подобных предостережений!
Добежав до ворот, он остановился перед темной сторожкой. Поднявшийся ветер хлестал снегом по лицу. Молодой человек так замерз, что начал колебаться. Не стоит ли вернуться и подвергнуть свой рассудок новому испытанию? Он еще раз взглянул на темную аллею, ведущую к дому. Сквозь деревья пробивалась одинокая полоска света, вызывая в памяти лампы, цветы и лица собравшихся в той роковой комнате.
Вспомнив, как примерно в миле от Овердейла кучер показывал дорогу на Нортридж, Факсон зашагал в том направлении. Ветер тотчас ударил в лицо и мгновенно превратил мокрый снег на усах и ресницах в лед. Такие же мельчайшие льдинки миллионами лезвий царапали горло и легкие, но беглец упорно продвигался вперед, преследуемый видением теплой комнаты. Ноги утопали в глубоких, неровных сугробах. Ветер, как гранитный утес, преграждал ему путь. Молодой человек спотыкался о затвердевшие колеи, проваливался в снег, хватал ртом воздух и без сил замирал, словно незримая рука вцеплялась в него железной хваткой; а затем с усилием делал
