очередной шаг, сжимаясь всем телом, чтобы противостоять натиску пронизывающей до костей стужи. Из непроглядной тьмы в него летел снег; раз или два он останавливался и смотрел по сторонам, боясь, что пропустил дорогу в Нортридж, однако, не видя никаких поворотов, двигался дальше.
Наконец, уверенный, что прошел больше мили, Факсон сделал передышку и оглянулся. Ему мгновенно полегчало: прежде всего оттого, что ветер больше не дул в лицо, а еще потому, что вдалеке замаячил свет фонаря. Сани! Сани, которые, быть может, подвезут его до деревни! Подгоняемый надеждой, он поспешил назад, навстречу свету. Огонек приближался медленно, мотаясь из стороны в сторону и делая какие-то непонятные зигзаги. До саней оставалось всего несколько ярдов, а Факсон так и не услышал звона колокольчиков. Затем фонарь замер у обочины, как будто его нес человек, и этот человек вконец закоченел. Мысль заставила Факсона припустить, и пару минут спустя он склонился над недвижной фигурой, привалившейся к сугробу. Фонарь лежал тут же на снегу, и Факсон, испуганно подняв его, осветил лицо Фрэнка Райнера.
– Райнер! Какого черта вы тут делаете?
На бледном лице юноши мелькнула слабая улыбка.
– А вы, позвольте вас спросить? – парировал он и, взяв Факсона под локоть, поднялся на ноги. – Смотрите-ка, я вас догнал! – весело добавил он.
Факсон стоял в замешательстве, сердце защемило. Лицо Фрэнка было совершенно серым.
– Что за безумие… – начал он.
– Вот именно что безумие. Ради Бога, зачем вы это сделали?
– Что я сделал?.. Да я… Я просто вышел проветриться… Я часто гуляю по ночам.
Фрэнк Райнер расхохотался.
– Даже по таким ночам? Значит, вы не сбежали?
– Сбежал?
– Из-за того, что я вас чем-то обидел. Мой дядя решил, что вы обиделись.
Факсон схватил его за руку.
– Вас послал за мной дядя?!
– Не то чтобы послал, но устроил мне нешуточный разнос за то, что я не поднялся к вам, когда вам сделалось дурно. А потом мы обнаружили, что вас нет, и страшно испугались – дядя был сам не свой, – я и сказал, что догоню вас… Вы правда не больны?
– Болен? Бог с вами, в жизни не чувствовал себя лучше. – Факсон поднял фонарь. – Идемте, надо поскорей вернуться. Просто в столовой стояла ужасная духота.
– Вот и я надеялся, что дело только в этом.
Какое-то время они плелись молча, затем Факсон спросил:
– Вы очень устали?
– Совсем не устал. Тем более что ветер теперь попутный.
– Ну ладно, хотя вам лучше помолчать.
Несмотря на то что у них был фонарь, шли они медленнее, чем Факсон один навстречу пурге. Воспользовавшись тем, что его попутчик споткнулся на колее, он предложил:
– Возьмите меня под руку.
– Еле на ногах стою, – выдохнул Райнер и подчинился.
– Я тоже. Кто ж тут устоит?
– Ну и задачку вы мне задали! Если бы не слуга, который случайно вас увидел…
– Да-да, я понял. А теперь будьте любезны, помолчите.
Райнер усмехнулся и повис на руке приятеля.
– Да мне холод нипочем…
Первые минуты после того, как его нагнал Райнер, Факсон тревожился лишь за юношу. Однако каждый шаг, неумолимо приближавший их к месту, откуда он вырвался, все настойчивее напоминал о зловещих причинах побега. Нет, он не болен, не одурачен и не безумен; ему выпала роль очевидца, призванного предупредить и уберечь; а он вместо этого неминуемо толкал жертву навстречу погибели!
От захлестнувших его чувств молодой человек почти перестал двигаться. Но что он мог сделать, что? Главным сейчас было вернуть Райнера в дом, уложить в постель и уже потом решать, как действовать.
Снегопад усилился; по обе стороны дороги открылись поля, и боковой ветер мгновенно вонзил в путников мириады колючих игл. Райнер остановился, чтобы перевести дыхание, и еще сильнее налег на руку товарища.
– Когда дойдем до сторожки, – спросил вдруг Факсон, – оттуда можно будет позвонить в конюшню, чтобы прислали сани?
– Если в сторожке не уснули.
– Ладно, разберемся. Молчите!
И они поплелись дальше…
Наконец фонарь высветил колею, уходившую от дороги под сень деревьев.
Факсон воспрял духом.
– Вот и ворота! Через пять минут будем в тепле.
Взглянув поверх живой изгороди, он заметил в дальнем конце темной аллеи слабый свет. Свет той самой комнаты, каждая деталь которой навеки запечатлелась в его сознании; жуткая сцена вновь всплыла перед глазами. Нет – нельзя допустить, чтобы мальчик туда вернулся!
Факсон забарабанил в дверь, едва они достигли сторожки.
«Пусть хотя бы войдет внутрь и выпьет чего-нибудь горячего, – думал он. – А там я уж найду предлог…»
На стук никто не ответил, и Райнер, подождав, предложил:
– Слушайте, идемте лучше в дом.
– Нет!
– Я вполне способен…
– Нет, вам в дом нельзя!
Факсон начал колотить в дверь с удвоенной силой, и наконец на лестнице послышались шаги.
Райнер прислонился к косяку, и, когда дверь открылась, свет упал на его бледное лицо и застывший взгляд. Факсон схватил друга за руку и втащил внутрь.
– До чего же там холодно, – выдохнул юноша.
И вдруг, словно невидимые ножницы разом перерезали все мышцы, у него подкосились ноги, и он осел, повиснув на руке Факсона.
Вдвоем со сторожем они кое-как подняли юношу, занесли на кухню и уложили на диван у плиты.
Пробормотав, что предупредит всех в доме, сторож выскочил наружу. Факсон слышал его слова, не вникая в их смысл: никакие дурные предвестия больше не имели значения в сравнении со свершившейся бедой. Он опустился на колени, расстегнул меховой воротник на шее Райнера и почувствовал на пальцах теплую влагу. Он глянул на них – руки были в крови…
V
Вдоль желтой реки тянулся бесконечный ряд пальм. У пристани стоял маленький пароходик, и Джордж Факсон, сидя на веранде деревянной гостиницы, безучастно наблюдал за тем, как кули[23] сносят груз по трапу.
Похожую картину он лицезрел уже два месяца. Почти пять лет пролетело с тех пор, как он сошел с поезда в Нортридже и принялся выискивать глазами сани, которые должны были доставить его в Веймор – Веймор, которого он так и не увидел!.. Из пролетевших месяцев – особенно их первой половины – в памяти ничего не сохранилось. Даже сейчас он не мог сказать точно, как попал обратно в Бостон, как добрался до дома кузена и как потом угодил в тихую палату с видом на голые деревья в снегу. Он сидел и разглядывал однообразный пейзаж, пока однажды его не навестил товарищ по Гарварду и не пригласил поехать с ним по делам на Малайский полуостров.
– Ты пережил сильное потрясение, и тебе не мешает сменить обстановку, –
