в сером. Я не разглядела. Но когда подошла, она уже исчезла.
Мы переглянулись. Что-то в этом было нечисто.
— Ладно, — сказала я. — Разберемся. Не сегодня. Сегодня — праздник.
— Согласна, — Кира чокнулась со мной. — За тебя, принцесса.
— За нас.
Когда последний гость ушел, а слуги принялись убирать зал, мы с Теодором наконец остались одни. Тишина, повисшая в коридорах замка после грохота бала, казалась почти осязаемой. Королевские покои встретили нас не просто теплом камина — жаром, который мгновенно растопил дорожный холод. Свечи горели ровно, отражаясь в сотнях хрустальных граней, а на огромной кровати, словно кровавый снег, были рассыпаны лепестки роз. Кто-то из слуг, под руководством, как я подозревала, Элизы, постарался создать атмосферу безупречной романтики. Воздух был тяжелым от аромата цветов и воска.
— Устала? — спросил Теодор, его пальцы уже касались заколок в моих волосах, искусно распутывая свадебную прическу.
— Есть немного, — выдохнула я, запрокинув голову, подставляясь под его ласку. — Но это приятная усталость. Та, что ломится в кости после того, как ты сделал что-то важное. Хотя… танцевать всю ночь — это вам не с драконами биться.
— С драконами легче? — его губы тронула знакомая усмешка, а в глазах заплясали дьявольские огоньки, совсем как у его зверя.
— О, несомненно, — я развернулась к нему, позволяя фате упасть на пол. — С драконами понятнее. Они хотя бы не просят станцевать с ними вальс, а потом не смотрят на тебя так, будто ты — единственное сокровище в их пещере.
Теодор рассмеялся — низко, бархатисто, и этот смех отозвался вибрацией где-то внизу моего живота. Он привлек меня к себе, и я почувствовала жар его тела даже сквозь плотный корсет платья.
— Аня, — его голос стал серьезным, почти благоговейным. Он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть в самую глубину его потемневших глаз. — Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Правда. Я думал, что после коронации, когда впервые почувствовал корону на висках, будет легче. Что это — пик. Но нет. Именно сегодня. В тот миг, когда ты сказала мне «да».
— Глупый, — я провела рукой по его колючей отросшей за день щеке, чувствуя, как под кожей перекатываются желваки. — Самый счастливый день у нас еще впереди. И послезавтра. И через год. И через десять лет. Каждый день, когда я буду просыпаться и видеть эту твою глупую морду на соседней подушке, будет счастливым.
— Ты веришь в это? — спросил он, и в его голосе вдруг проскользнула мальчишеская неуверенность.
— Я это знаю, — твердо ответила я, чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь, который я так долго училась контролировать.
Он поцеловал меня. Сначала нежно, едва касаясь, смакуя привкус свадебного вина на моих губах. Но это была лишь прелюдия к буре. В следующее мгновение его поцелуй стал глубоким, требовательным, почти отчаянным. Он сжимал меня в объятиях так, будто боялся, что я могу раствориться в воздухе, исчезнуть, как утренний туман. Его руки скользнули по моей спине, находя шнуровку платья, и я почувствовала, как ткань начинает слабеть.
— А сейчас… — выдохнул он мне в губы, отрываясь лишь на миллиметр. Его дыхание обжигало, смешиваясь с моим. — Сейчас я хочу насладиться моментом. Всей тобой.
— Только аккуратно, — выдохнула я в ответ, чувствуя, как по телу разливается тягучий, сладкий жар, концентрируясь внизу живота. Мои руки уже сами тянули ворот его камзола. — Я все еще могу случайно поджечь простыни. От счастья.
— Рискну, — усмехнулся он, и в этом слове было обещание. — Мы справились с драконами. Справимся и с парой тлеющих тряпок.
Платье тяжелой волной упало к моим ногам, открывая его жадному взгляду кружево сорочки. Теодор замер на мгновение, просто глядя на меня, и в этом взгляде было столько обожания и голода, что мне стало жарко без всякой магии.
— Ты прекрасна, — хрипло прошептал он, проводя пальцем по ключице, спускаясь ниже, к ложбинке.
Я помогла ему избавиться от рубашки, проводя ладонями по горячей, гладкой коже его груди, чувствуя, как под пальцами перекатываются тугие мышцы. Я касалась губами его шеи, вдыхала терпкий запах мужского тела, смешанный с ароматом соснового леса и дыма, который, казалось, навсегда въелся в его кожу. Он тихо зарычал, когда мои зубы сомкнулись на мочке его уха, и подхватил меня на руки, чтобы бережно, словно величайшую драгоценность, опустить на прохладные простыни, щедро усыпанные лепестками роз. Один из них прилип к моему плечу, алый на бледной коже.
Теодор навис надо мной, опираясь на локти, и наши губы снова встретились. Медленно, мучительно медленно его рука скользнула по бедру, задирая тонкую ткань сорочки. Его пальцы, мозолистые от меча, обжигали нежной грубостью. Когда он коснулся меня там, я выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его спину. Тишину комнаты разорвал мой приглушенный стон, утонувший в его поцелуе. Он знал, как заставить меня забыть обо всем на свете. Его движения были то дразняще медленными, то настойчивыми, заставляющими мысли плавиться.
— Тео… — выдохнула я, когда он оторвался от моих губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз по шее, к груди. — Пожалуйста…
— Пожалуйста, что? — его голос был дразнящим, а дыхание щекотало кожу.
Вместо ответа я притянула его к себе, переворачивая нас. Лепестки роз хрустнули под нашими телами, наполняя воздух еще более пьянящим ароматом. Я опустилась на него, и мир вокруг взорвался фейерверком. Было жарко, тесно, невыносимо сладко. Каждое движение отдавалось дрожью во всем теле. Я чувствовала его руки на своей талии, чувствовала, как напряжены его бедра, слышала его прерывистое дыхание и свое собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди.
Он снова перехватил инициативу, перевернув нас и входя глубже, сильнее, заставляя меня вскрикивать и выгибаться навстречу. Лепестки роз путались в волосах, липли к влажной коже. В какой-то момент свечи дрогнули, пламя взметнулось вверх, реагируя на мой выплеск эмоций, но ни я, ни он не обратили на это внимания. Существовали только мы, только этот ритм, только жар тел и нарастающее, как снежная лавина, чувство абсолютного, всепоглощающего блаженства.
А когда мир все-таки обрушился, разлетевшись на миллионы осколков счастья, мы замерли в объятиях друг друга, тяжело дыша. Теодор первым поцеловал меня — в висок, в закрытые веки, в кончик носа.
— Я люблю тебя, — прошептал он так, словно это была
