кричала так прекрасно. Но она не выдала тебя.
Мой желудок свело. Я прижала связанные руки к железу, удерживавшему их, используя боль, чтобы зацепиться за реальность.
— Я делал с ней ужасные вещи, Катарина. Такие вещи, что ты бы разрыдалась, просто услышав их описание. — Его голос был спокойным, будничным, словно он описывал нечто совершенно незначительное. — Но все равно она настаивала на твоей невиновности. На том, что ты была лишь ребенком.
Он двинулся ко мне, подойдя так близко, что я почувствовала кислый запах его дыхания.
— Но я-то знал правду.
Его рука метнулась вперед и схватила меня за подбородок, заставляя поднять лицо к нему. Его пальцы впились в синяки, оставленные стражниками, и я прикусила язык, чтобы не закричать.
— Все вы несете в себе грех Евы, — мягко произнес он. — Каждая дочь той первой предательницы рождается со скверной, уже цветущей в ваших сердцах. Никто из вас не невинен. Вы не можете быть невинны. Это не в вашей природе.
— Это то, что ты говоришь сам себе? — Я выплюнула эти слова ему в лицо. — Когда пытаешь женщин ради признаний, которые, как ты знаешь, лживы? Что ты вершишь Божье дело?
— Я вершу Божье дело. — В его голосе не было ни капли колебаний, ни искры сомнения. — Я пастырь, отбраковывающий больных овец прежде, чем они успеют заразить все стадо. Каждая сожженная мной ведьма — это спасенная душа. Быть может, не ее собственная, но души всех тех, кого она могла бы развратить. — Он отпустил мой подбородок и выпрямился, отряхивая руки, словно моя кожа испачкала их. — В конце концов, твоя мать это поняла. Они все это понимают, в конце концов.
— Моя мать поняла, что ты чудовище.
— Твоя мать призналась в сношениях с Дьяволом. — Его улыбка стала шире. — Она подписалась под каждым обвинением. Она поблагодарила меня за то, что я показал ей глубины ее собственной порочности.
— После того, как ты пытал ее. — Слезы жгли глаза, но я отказывалась позволить им пролиться. — После того, как ты ломал ее тело до тех пор, пока она не сказала бы что угодно, лишь бы это прекратилось. Это не настоящее признание.
— Плоть слаба. — Он пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Но исповедь очищает душу. Твоя мать умерла отпущенной от своих грехов, Катарина. Ей следовало бы быть благодарной.
— Она умерла крича, пока ты заставлял меня смотреть!
— Да. — Его глаза блеснули в свете факела. — Так и было.
Я смотрела в глаза Дьяволу и видела в них меньше ненависти.
— Ты до смерти боишься меня.
— То, что меня пугает, — он скрипнул зубами, и впервые я увидела в его глазах сомнение, которое, впрочем, быстро сменилось извращенным голодом, — это скверна, живущая в сердце каждой женщины. Та самая слабость, что заставила Еву откусить яблоко. То тщеславие, которое заставляет вас верить, что вы можете быть чем-то большим, чем то, какими вас создал Бог.
— Твоя мать думала, что сможет бросить вызов естественному порядку. Она думала, что ее травы и заговоры делают ее всесильной. Но в конце она сгорела, как и все остальные. — Он навис надо мной, загораживая свет факела. — И теперь ты наконец-то в моих руках.
— Что тебе от меня нужно?
— Признание, разумеется, — ответил он так просто. — Ты назовешь мне каждую женщину, которой помогала. Ты назовешь мне имена, Катарина. Достаточно имен, чтобы костры горели месяцами.
— Я ничего тебе не скажу.
— Они все так говорят. — Он протянул руку и похлопал меня по щеке, как дерзкого ребенка. — Но это место умеет развязывать языки. Существуют обычные способы, а если они не сработают… — его рука скользнула вниз, к моему горлу, пальцы слегка нажали на пульс, — есть и другие методы. Методы, которые я оттачивал годами, ожидая именно этого момента.
Он выпрямился и направился к двери.
— Отдыхай, пока можешь, Катарина. Завтра мы начнем.
— Фёрнер.
Он замер и обернулся. Ярость пульсировала во мне, но пламени не появилось. Вместо этого вырвалась клятва.
— Я заставлю тебя почувствовать каждое мгновение боли, которое ты когда-либо причинил другому человеку. И когда ты, наконец, будешь умолять о смерти, я напомню тебе об этом разговоре.
Он рассмеялся. Это был теплый, искренний звук, как будто я рассказала ему особенно забавную шутку.
— Помнится, твоя мать сыпала подобными угрозами, правда, это было на второй день, — ответил он. — У меня до сих пор хранится зуб, который я вырвал из ее рта, когда она это сделала.
Дверь камеры с лязгом захлопнулась за ним, и я осталась одна, если не считать отдаленного звука криков. Кричала женщина, разумеется. Это больше не были слова, просто звуки — животные или человеческие, разница едва ли имела значение. Не в этом месте.
Запястья были стерты в кровь в тех местах, где кандалы приковывали меня к стене. Я могла сидеть, сильно вытянувшись, или стоять, согнувшись. Ни то, ни другое не было удобным. В этом, полагаю, и заключался смысл. Сделать само ожидание разновидностью пытки. Размягчить меня, словно кусок мяса, прежде чем начнется настоящая работа.
Сама того не желая, я дернула цепи. Железо впилось глубже, и кровь, теплая и скользкая, потекла по моим предплечьям.
Остановись. Прекрати. Побереги силы.
Ради чего?
Этот вопрос засел в груди тяжелым камнем. Ради чего? Ради суда, который судом не являлся и где моя вина была уже предрешена? Ради костра? Моя мать кричала. Буду ли я кричать так же? Будет ли мой голос звучать, как ее?
Меня сейчас стошнит.
Нет, я не доставлю им такого удовольствия. Я не обгажусь еще до того, как они начнут. Настолько я еще владела собой.
Я закрыла глаза и попыталась помолиться. Неудивительно, что я не нашла в этом покоя.
По коридору раздались шаги. Я оцепенела, сердце гулко заколотилось о ребра.
Они прошли мимо, затем стихли. Пришла чья-то чужая очередь.
Я обвисла на цепях; меня трясло так сильно, что стучали зубы.
Как долго я уже здесь? Факел не давал ощущения времени, лишь этот постоянный угрюмый свет и дым, от которого слезились глаза и перехватывало горло. Я хотела пить — так сильно хотела пить. Они ничего мне не дали. Еще одна попытка размягчить меня, чтобы я была благодарна, когда они предложат воду в обмен на признание.
Понадобится ли им вообще признание? Мое тело было покрыто отметинами, оставленными Генрихом, оставленными Дьяволом. Было ли этого достаточно для обвинительного приговора? Будет ли Фёрнер пытать меня в любом случае, просто потому что может? В этом я не сомневалась.
Я
