Княгиня-служанка. Берегиня рода - Дия Семина

А про проклятую метку я даже думать боюсь.

— Михаил Васильевич! — за моей спиной послышался до боли знакомый голос.

Матушка вошла в детскую и с видом весьма недовольным. Её траурный наряд, и красные от слёз глаза стали укором нам.

Поймала зятя на таком, что и язык не повернётся вышептать. Обнимается с какой-то девкой, да ещё и младенца невинного на руках держат.

— Это не простая девица, это Софья вернулась. Сомнений быть не может…

Я даже сообразить не успела, и за рукав дёрнуть мужа. С моей матушкой такие заявления не пройдут, она слишком строга, у неё ярая нетерпимость к неверности, и она не видит во мне свою красавицу-дочь, а видит шлюху или ведьму, околдовавшую зятя, а может быть, и сжившую со свету её Сонюшку.

Мне и магией не надо обладать, чтобы поймать эту ужасную мысль в сознании матушки.

Она покраснела от ярости, если бы не Богдан, то и с кулаками на меня накинулась и за косу оттаскала, выместила всю злобу за гибель Софьи.

— Она ведьма. Змея! Пусть притворилась юродивой, но все ведьмы так делают, а теперь она решила занять место моей дочери даже в спальне внука! Вы все мужики одинаковые, чуть только увидели смазливую мордашку и всё. Тут же целоваться, обниматься. Моя дочь на погосте лежит, ты сам её в могилу опускал, совсем недавно. И сорока дней не прошло… Предатель! Ненавижу тебя. Ненавижу. Это ты и сгубил мою дочь…

Я эти слова слышу, а по телу как удары, да такие больные, что хочется согнуться. Сжаться в комочек или раствориться. Собираю в себе все силы и шепчу:

— Это я, мама, не могла оставить сына, вот и вернулась…

— С того света только ведьмы возвращаются! Да у твоего прадеда была магия в силах, но не верю я во все эти пакости. Ты — ведьма…

Внезапно от ужаса, что она сейчас растрезвонит эту ужасную новость по всему княжеству, я сделала то, что не должна делать. Ужасный проступок, на какой она меня вынудила.

Я каким-то невероятным усилием воли вдруг приказала ей молчать. Ровно так же, как мне приказал молчать неведомый колдун.

Мама открыла рот, чтобы крикнуть очередное обвинение, но не смогла и звука произнести. Вытаращила глаза от ужаса, схватилась за горло и беззвучно сыпля проклятья на «ведьму».

— Все, кто касаются этого дела, теряют дар речи, это проклятье перестаёт действовать за пределами дворца, — внезапно произнёс Михаил, не понявший, что в этом случае, моя пакость сработала. Но я не смогла иначе. Ради сына, и пока у меня не появится больше доказательств лучше, чтобы она молчала. Поэтому её не отпустит даже дома.

Так хочется подойти, обнять её и прошептать ласковые слова, но этим я только сделаю хуже всем.

Пелагея резко развернулась, вышла из спальни и через час молча покинула дворец. Михаилу пришлось уйти, чтобы больше ни у кого не возникло никаких романтических подозрений на наш счёт, а я осталась в покоях сына с тремя верными служанками, и одна из них — моя дорогая Липа. Её сам князь приказал привести и сделал моей самой близкой помощницей.

Какое счастье, что милая Липа ласково улыбнулась и как сердцем почуяла во мне близкую душу.

Весь вечер я вышивала одеяльце моему сыну. На ночь мы его им и укрыли. Так, спокойно сынок не спал со дня моей гибели. Как жаль, что я не могу ему спеть свою колыбельную. Но её теперь поёт Липа…

Прошу простить тех читателей, кто ненавидит иллюстрации, но этот сюжет невозможно оставить без картинок, выбрать не смогла, потому несколько.

Глава 31

На душе у князя странное смятение, удалось Пелагее загнать занозу сомнения в доверие к Василисе.

Всё не говорит, а кричит о том, что она и есть Софья, и даже Богдан к ней ручки протянул. И узоры на платке такие же, какие вышивала когда-то жена.

Он достал два платка, один давний, вышитый ещё самой Софьей в дни, когда она носила под сердцем сына. А второй новый, даже не до конца вышитый. Но очень они между собой похожи. И почерки похожи, как одной рукой написаны.

И поцелуй…

Поцелуй ни одна ведьма подделать не сможет.

Но мать же должна была признать свою дочь.

После скоропостижного отъезда тёщи во дворце приближённые посчитали, что она просто себя нехорошо чувствует. Служанки и няньки тоже рты побоятся открыть.

Однако дело всё равно выглядит некрасивым.

Вызвал к себе воеводу Горячева на совет, но не по делам личным, а по тем новостям, какие накануне обсуждали с боярином Лопухиным.

После приветствия и краткого отчёта по делам текущим, Григорий сам задел больную тему.

— Мои люди и я сам проехали по всем тавернам в пригороде, поспрашивали про того ямщика, что отраву во дворец пронёс. Его в одном месте признали. Но никаких седоков в его таратайке не видели. Он далеко не ездил. Так что прямой связи с Волковыми нет, скорее всего, он случайный…

— Да, я тоже так думаю. Просто попал под руку колдуну. В этом связи с Волковыми нет. Придётся завтра допросить самого Уварова, раз он у нас в родстве с нашими противниками, то, наверняка должен знать, откуда взялся страшный колдун.

— Так, а что тянуть. Время позднее, давайте сейчас-то и допросим. Вечером люди болтливее.

— Прав, Григорий Ермолаевич, совершенно прав. Давай-ка и допросим, посмотрим, как на него кандалы подействовали. Наверх его поднимать не стоит, прям там в допросной, чтобы напугать пошибче. Кстати, боярин Лопухин вообще просил Уварова в темнице оставить. Вот как моего бывшего воеводу люди любят. Надеюсь, ты до такого не скатишься.

— Боже упаси, я человек преданный и богобоязненный, лютую только по делу, — ухмыльнулся Григорий.

— Вот и пойдём по делу полютуем.

В допросной темно, сыро, холодно и ужасный запах страха, какой внушают развешанные на стене орудия для принуждения говорить правду.

— Сами, или мне вам сподмогнуть? — крепкий палач, уставший сидеть без работы, потёр руки и улыбнулся, надеясь, что князь позволит хоть бы малостью напугать очередного затворника.

— Сначала сами, Малюта, а уж если упрётся, то придётся тебе пошалить.

— Пошалю, отчего не пошалить, да с превеликим удовольствием.

Через несколько минут в допросную привели гремящего цепями, бледного, заросшего щетиной Платона Антиповича. Судя по тому, как тот начал разговор, посидел в цепях он недостаточно:

— Здравствуй князь, о