переделывать ротонду…
— Поправьте, если ошибаюсь, — пробасил Стародубцев, — но это вы о том самом Катерининском источнике? Ещё днём хотел спросить, да не случилось.
— Да, верно, — ответила я. — А что, источник был известным?
— В нашем уезде точно, — подтвердил урядник. — Помнится, даже матушка моя посылала брата к покойной графине с поклоном и просьбой водицы набрать. А уж что здесь творилось, когда на праздники допускали до воды всех желающих!
Он покачал головой, и я поддакнула:
— Что вы говорите! Так источник в парке и впрямь был целебным? Тогда вдвойне жаль, что больше ему никогда не забить!
И тут Черногорцев, за которым я всё это время украдкой наблюдала, не выдержал.
— Вы заблуждаетесь, Екатерина Васильевна, — веско произнёс он и для пущего эффекта шумно поставил на стол допитый бокал. — Всё возможно, если за дело возьмётся достаточно энергичный человек. Слава Богу, мы живём во времена потрясающего технического прогресса, когда водопровод уже не кажется чем-то заоблачным. В том же Задонске лично я знаю человечка, к которому всегда можно…
Тут доселе молчавший Мелихов внятно кашлянул, и оратор осёкся на полуслове.
— Думаю, мы вполне сможем перестроить ротонду, — ровно произнёс граф. — Впрочем, дело это не первой и даже не второй важности, чтобы обсуждать его сейчас. Лучше скажите, господин Черногорцев, в силах ли вы отправиться завтра в Задонск в компании Петра Порфирьевича?
Лжеэкзорцист отвёл взгляд. На впалых его щеках пылали два багровых пятна — то ли от выпитого, то ли от внутренней борьбы в попытке смирить эго, недовольное тем, что его прервали.
— Надеюсь, Господь пошлёт мне сил, — наконец выдавил он. — Вы, Пётр Порфирьевич, когда в дорогу?
Стародубцев задумчиво пощипал правый ус.
— Я, Лев Дмитриевич, пташка ранняя — служба-с обязывает. Так что на рассвете бы встал, позавтракал да в путь тронулся. Если тем хозяев не обременю, — и он поклонился сначала Мелихову, а затем сидевшей на противоположном конце стола мне.
— Не обремените, — заверил граф. — Я тоже привык рано вставать, потому непременно вас провожу.
У Черногорцева не осталось выхода.
— Что же, — уныло произнёс он, — едемте с утра. Надобно только приказание моему кучеру отдать.
— Я распоряжусь, чтобы ему передали, — барственно сказал Мелихов, и разговор плавно перешёл на тему лучшей дороги из Катеринино в Задонск.
После ужина невеликое общество перебралось в гостиную, где, насколько я помнила классиков, предполагалось продолжение бесед, а также музицирование для развлечения гостей.
К счастью, старая барыня продала фортепиано одним из первых, потому мне не пришлось экстренно вспоминать уроки в музыкальной школе. К несчастью, кто-то из прислуги где-то откопал гитару и, повязав её белым бантом, оставил в гостиной на видном месте — вестимо, для пущей красоты.
И это не ускользнуло от Стародубцева.
— О-о, Екатерина Васильевна, вы владеете гитарой? Не сыграете ли нам что-нибудь?
Надо было отказаться. Извиниться, сказать, что инструмент не мой, да и в принципе, должно быть, плохо настроен.
В конце концов, что я должна была играть для общества мужчин девятнадцатого века? «Всё идёт по плану» или «Группу крови»?
— Боюсь, гитара плохо настроена, — начала я. — Представления не имею, кто её сюда принёс и зачем здесь оставил.
— А вы всё же попробуйте, — отечески подбодрил урядник, усмотревший в моих словах исключительно конфузливость благовоспитанной барышни.
«Блин, я тебе что, Лара Огудалова?» — сердито протелепатировала я Стародубцеву, однако инструмент всё же взяла.
Опустилась на край софы, перебрала струны — хм, странно. Как будто настроена. Только шестую струну подкрутить немного…
И определиться, что играть. Я ведь ни одного романса не знаю, кроме двух строчек из «мохнатый шмель на душистый хмель».
Глава 55
Тем временем мужчины расселись в кресла — один лишь Мелихов остался стоять у камина, якобы поправляя пылавшие в нём поленья. Мне же тянуть больше было некуда. Я в последний раз перебрала струны и вдруг вспомнила.
Лето, командировка в один из волжских городов, набережная и уличный певец, исполняющий цоевскую «Печаль» на манер цыганских романсов. Дикая дичь, как показалось в тот момент, но сейчас она вполне могла меня спасти.
«Надо было отказываться активнее», — с тоской подумала я и извлекла из инструмента первый аккорд, экспромтом подбирая нужное звучание для, прости Господи, ремейка.
«Хорошо, что Цой ещё не родился».
И я, воображая себя бесприданницей из известной пьесы, запела:
— На холодной земле / Стоит город большой. / Там горят фонари, экипажи шумят. / А над городом ночь, / А над ночью луна. / И сегодня луна / Каплей крови красна.
Я порадовала публику куплетом и дважды повторённым припевом, решив, что без «ни черта не видать» слушатели прекрасно обойдутся. А когда закончила, в гостиной воцарилась такая тишина, что меня холодным потом прошибло.
Неужели это была ошибка? Неужели она станет роковой?
— Необычная песня, — наконец проронил Стародубцев. — Но что-то в ней определённо имеется.
— Никогда такую не слышал, — поддакнул Черногорцев. — Вы, случаем, не сами сочиняете, Екатерина Васильевна?
— Нет-нет, — торопливо открестилась я. — Это я однажды, м-м, на ярмарке услышала. Запомнилось почему-то — наверное, потому, что необычное, как вы, Пётр Порфирьевич, сказали. А теперь, господа, — я аккуратно поставила гитару у софы, — прошу меня извинить. Очень устала.
Поднялась на ноги (гости незамедлительно сделали то же самое) и, обменявшись пожеланиями доброй ночи, покинула гостиную.
И только оказавшись в коридоре и закрыв дверь, поняла, что Мелихов так и не прокомментировал ни музицирование, ни мой уход.
«Ну и фиг с ним», — твёрдо сказала я себе, заталкивая поглубже дурацкую обиду. Пересекла холл и вдруг услышала позади торопливые шаги. Обернулась: Мелихов! Только почему такой хмурый?
— Екатерина, буквально два слова. — Он остановился так близко, что мне захотелось попятиться.
— Слушаю вас.
— Я очень надеюсь, — в голосе графа отчётливо слышалось позвякивание стали, — в прожекте по восстановлению источника вам не придёт идея воспользоваться помощью господина Черногорцева. И в целом ратую за то, что вы откажетесь от этой глупости.
Взять Черногорцева в партнёры?
