его глаза, когда он поцеловал ее снова, и снова, и снова.
Поцелуи были тихими, благоговейными, они шептали о мольбе, о преданности. Спускаясь чуть ниже, к ее жестким темным волоскам — язык, губы и жар, пока его руки раздвигали ее ноги еще шире, а его тело придвигалось ближе.
Он продолжал двигаться вниз, посылая искры и свет по всей коже Джул, и первое волнующее прикосновение его губ к ее раскрытой влаге заставило ее громко застонать, ее веки затрепетали, а предательские ноги раздвинулись еще шире, моля о большем.
И Гримарр дал это, погрузив язык туда, глубоко в свой собственный беспорядок. Теперь он лизал и ласкал ее, посасывая и причмокивая, явно нисколько не заботясь о том, что пьет свое собственное семя, и осознание этого факта, казалось, подняло удовольствие на еще более высокую, острую ступень. Потому что в этот момент дерзкий, невыносимый орк находился в полной власти Джул, пуская слюни между ее ног, как тот жестокий зверь, которым он и являлся, и она позволила себе откинуться на локти, чтобы наблюдать, чтобы упиваться этим зрелищем. Его слабостью, его унижением, его раскаянием.
Казалось, это движение только раззадорило его, заставляя длинный порочный язык проникать еще глубже. И какая-то странная, извращенная часть Джул хотела еще, еще, и она громко застонала, увидев, как ее дрожащие бедра опускаются, чтобы сомкнуться вокруг этой темной головы, проталкивая ее ближе, жестче, горячее.
Она явственно ощутила рычание, отдающееся прямо в ее естестве, и Джул снова ахнула, почувствовав, как ее руки скользнули к его голове, притягивая его еще ближе. Нуждаясь в его лице, в его рте, в его языке внутри себя, жаждая этого со странным, пугающим отчаянием. Ее бедра крепко сжали его темную голову, пальцы глубоко запутались в его волосах, она тяжело дышала, глядя во все глаза, когда извращенная, свихнувшаяся часть ее самой переместила одну из ног так, чтобы ступня оказалась на затылке Гримарра. Вжимая его в себя, нуждаясь в том, чтобы он утонул в своем поклонении ей, чтобы молил о прощении — и чтобы по-настоящему, блядь, имел это в виду…
Ее разрядка пришла с криком — резкий, накатывающий взрыв дикого, сдерживаемого удовольствия. Выжимая ее вокруг его все еще проникающего языка, притягивая его так крепко, что все ее тело тряслось от этого, заставляя его заработать это, заслужить это, чертов яростный ад.
Когда волна удовольствия снова отступила, оставив Джул со слабостью и ватными ногами, Гримарр был все еще там. Все еще стоял на коленях, теперь мягко целуя ее; все его лицо представляло собой блестящее, скользкое месиво. И хотя Джул должно было быть противно — что, черт возьми, это значило, почему, черт возьми, она поддалась на это, — ее руки все еще были в его шелковистых волосах, чувствуя их тепло, глядя на правду в этих черных глазах.
Что бы он ни говорил, что бы ни делал, было… что-то. Какая-то давно забытая часть его, возможно, которая говорила правду. Которая была искренней в этом.
— Ты так и не сказала, женщина, — прошептал Гримарр сквозь эти скользкие, влажные губы. — Что мужчина дает тебе, чего не даю я.
Обе его руки снова опустились на ее живот, пальцы были широко расставлены и полны благоговения; Джул моргнула от этого зрелища и с трудом втянула воздух. Что давал ей Астин, чего не давал Гримарр, почему так трудно было об этом думать, говорить…
— Астин давал мне немногим больше, чем ты, — сказала она наконец, и, возможно, это было горьким облегчением — сказать это, признать, что Астин на самом деле обращался с ней не лучше, чем орк. — Но хороший мужчина — хороший лорд — обращался бы со своей новой женщиной как с партнершей или другом. Или хотя бы как с гостьей.
Эти черные глаза продолжали наблюдать — слушать — и Джул чувствовала, как ее живот поднимается и опускается под тяжестью его рук.
— Хороший лорд показал бы своей женщине ее новый дом и объяснил бы ее место в нем, — продолжила она. — Он бы должным образом представил ее своим братьям. Он бы ясно изложил свои ожидания и рассказал ей о своих повседневных делах и приоритетах. Он бы ел с ней, беседовал с ней и проводил с ней время вне спальни. Он бы проявлял к ней терпение и внимание. Он бы предоставил ей чистую одежду, тряпицы, ванны и хотя бы нормальную, черт возьми, уборную.
Ее голос сорвался, взгляд метнулся к все еще стоящей там ночной вазе, и она почувствовала, как Гримарр немного приподнялся, встав на колени. Он все еще был в штанах, но без туники, и в быстром, странном порыве движения он оказался рядом. Или, возможно, это Джул оказалась там, пойманная в эти сильные руки, плотно прижатая к этой широкой обнаженной груди, к медленному биению его сердца внутри нее.
— Я изменю это, — сказал он, его голос был тихим, возможно, даже полным раскаяния. — У меня никогда раньше не было женщины, которая желала бы подобных вещей. Моя родная мать не желала этих вещей. Не считая спаривания, женщины желают лишь того, чтобы их орки оставили их в покое.
Джул на мгновение отстранилась — ровно настолько, чтобы свирепо взглянуть в его глаза.
— Нет, те женщины, вероятно, были просто слишком напуганы тобой, чтобы требовать чего-то лучшего, — огрызнулась она. — К твоему счастью, у меня просто больше опыта, чем у большинства, в обращении с твоим особым сортом мудаков.
Гримарр моргнул, но затем его все еще влажные губы дрогнули в медленной, зубастой улыбке.
— Ах, это действительно удача, — промурлыкал он. — Ты научишь меня доставлять тебе удовольствие, а я научу этому своих братьев. Вместе мы вернем женщин и наших сыновей.
Вместе. Как будто они партнеры в этом деле, а не Джул — пленница, весь день проработавшая в кандалах; она отвела взгляд, резко качнув головой.
— Чудесное чувство, орк, — сухо ответила она, — но я тебе не верю. С какой стати, во имя богов, мне тебе верить, после всего, что ты наговорил и натворил?
Она чувствовала его взгляд на себе, как его грудь вздымается и опускается, прижимаясь к ней, как его большая рука гладит ее по волосам.
— Тогда я дам тебе еще одну клятву, женщина, — произнес он наконец, тихо. — Дай мне время загладить перед тобой вину. Сорок дней. И если я не смогу угодить тебе за это время — тогда… я позволю тебе уйти.
Что? Сердце Джул екнуло, и она отшатнулась, чтобы посмотреть в его суровое
