Орино заметил, сразу ощутил перемену во мне. Инстинктивно чувствуя или понимая мое самое уязвимое место, он с невероятной многократно возросшей мощью, с какой-то отчаянной решимостью обрушил на меня ураган страсти, шквал нежности и внимания. Меня буквально разрывало на части от этой нежности, душило в этом внимании, почти раздавило этой страстью. Между нами началось противостояние…
И мы снова не говорили об этом вслух. Не знаю, почему молчал он. Молчал, когда я с каждым разом приходила все позже и позже, молчал, когда я начала уходить все раньше, а потом и вовсе сразу после окончания безумия нашей близости, вставала и молча, не глядя на него, подходила к переместительной системе и, шагнув в кабинку лифта, отправлялась к себе. А ведь первые пять месяцев мы каждое утро встречали вместе…
Я молчала из страха. Из боязни, что вот если сейчас скажу хоть слово, хоть звук, то не выдержу и… разревусь, накричу на него, упрекну во всем, возненавижу, прокляну и… признаюсь в любви, умоляя ответить мне тем же. И уходила потому же. И каждый раз меня провожала окаменевшая тишина позади.
Тогда и возник вопрос с отпуском. Я уцепилась за эту мысль, за возможность оказаться вдали от него, за шанс перевести дыхание, дать своему бедному сердечку хоть ненадолго успокоиться. Хотелось к маме, в родной с детства черно-белый мир, в свою крохотную квартирку. Хотелось тишины, покоя и возможности просто проплакать весь день, не думая о том, что кто-то увидит.
Так почти три недели назад, шагнув к нему навстречу из кабинки, я сообщила:
— Хочу в отпуск на Землю, с мамой увидеться.
И с тех пор он так и не ответил мне согласием. Любую попытку напомнить тут же переводил на что-то другое, отвлекая меня.
Нет, сказать, что мы не говорили вообще, нельзя. Мы говорили… иногда, всегда о чем-то отвлеченном и неважном. Но никогда о том, что было между нами. О том, что действительно имело значение.
А сегодня, направляясь в каюту, снова и снова прокручивала в памяти слова Теи. Я решила рискнуть, проверить… А что если и правда он не может мне возразить? Воспрепятствовать моему намерению отказаться от него? Ведь и тогда, в первоначальном договоре он признал за мной право заявить о таком намерении. Вот и заявлю! Прямо сегодня, чтобы не передумать.
Кабинка личного лифта шефа уже ожидаемо была в моей каюте. Причем, последним акцентом нашего противостояния стали… цветы. Не представляю, где он брал их. Но он не мог не понимать, что для меня значит подобный дар — живое растение. В последние дни в кабинке переместительной системы Орино меня обязательно встречал этот нежнейший презент. И эти верлианские растения, им было достаточно лишь воды для существования. Моя каюта напоминала оранжерею, принося каждое утро невыразимое утешение моей измученной душе. Просыпаться в окружении цветов было потрясающе, если бы еще они не напоминали о том, кто их подарил…
Так и сейчас, на мягком сидении в кабинке была нежно-лиловая веточка, усыпанная дивными цветами. Я даже поддалась мгновению слабости и провела по ней рукой, осторожно соприкасаясь с чудом жизни. И почти сразу, отдернув руку, решительно активировала движение системы, отправляя кабинку к хозяину. Пустую. Без меня.
Регина
Первая с момента возвращения на базу ночь без Орино прошла мучительно. Я успела и порыдать, и обвинить себя во всем происходящем, а потом и его, а потом и злую судьбу до кучи. В итоге с утра была в состоянии аморфного безразличия и полнейшей неспособности на что угодно реагировать. Спать хотелось и только — прочие чувства за ночь, кажется, атрофировались! Вот хоть ворвись на моих глазах в помещение отдела десант неизвестных нам инопланетян и глазом бы не повела.
Взбодриться в процессе вялых сборов к походу на рабочее место решила радикально. Достала самые чудесные чулки из имевшихся в наличии — те самые ажурные и бесподобные, что одевала в Казани. Значит, смотрят на мои ноги мужчины? Хорошо! Пусть им будет, чем полюбоваться! Еще и юбку одену ту, что выше колен. А почему мне одной должно быть плохо?
В коридоре столкнулась с соседками. Аня сразу зацепилась взглядом за мои ноги и выразительно причмокнула на ходу:
— Все, аншлаг в столовой гарантирован! И сколоп… ой, Люда еще надеется, что верлианец на нее посматривает! Вот наивная. Тоже ведь мужчина, а значит, к стройным ногам не равнодушен! Куда там до них ее невидимому бюсту.
Я резко споткнулась.
— Не трусь, — неспешно отмеряя свои большие шаги рядом со спешащими нами, поддержала Тея, — все про твой роман давно уже в курсе, не умеешь ты притворяться.
Я мгновенно остановилась. Дыхание на миг оборвалось, в глазах потемнело. Нееет! Только не это. Стану всеобщим посмешищем? Экс-пассией шефа?!
— К-как? — вопрос дался с трудом.
Дружно подтолкнув меня вперед — в кабинку переместительного лифта, коллеги шагнули следом и, сжалившись над потрясенной мною, пояснили:
— У всех есть глаза и уши, а два и два сложить и получить четыре может каждый. Все же фактически на виду! — тираду Анны прервал хитрый смешок. — Да что там мы, работающие с тобой в одном отделе, уже даже начальство в курсе!
Мне совсем поплохело. Если речь о Кузьмине, то представляю себе, что он обо мне думает…
— Вчера вечером, когда географические характеристики по зоне переноса лично Игорю Борисовичу заносила, сама слышала, как он в дистанционном разговоре с Орино этот вопрос затронул, — у меня во рту внезапно пересохло от ужаса. — Так и сказал: атмосфера в коллективе у нас замечательная. Вон Регина Аркадьевна Соловьева одна чего стоит. Живой пример и опровержение всем вашим опасениям. У девушки жених на Земле остался, ждет не дождется возвращения невесты, через день сообщения пламенные шлет. И ведь это ей работать не мешает. Наоборот — какой стимул трудиться лучше, получать достойную зарплату. Все это вклад в благополучное будущее.
Моя нижняя челюсть просто и безмолвно рухнула. Гриша! Бывало, что в положенные десятиминутные периоды отдыха я открывала его сообщения, которые начинались с громогласного:
— Драгоценная моя, совсем заждался! Когда уже вернешься и сделаешь меня честным мужчиной? Замуж когда? Срочно на Землю прилетай.
Конечно я, в отличие от Гриши предпочитавшая не звуковые, а письменные сообщения, каждый раз в обязательном порядке укоряла этого перспективного двоеженца в страшной измене и оплакивала свою невезучесть. В общем, все как всегда. Но мне и в голову не могло прийти, что кто-то на этом основании сделает такие далеко идущие выводы… Вот и сложили два и два, и получили… пять!
