круто. И… вообще!
Кажется, фамильное красноречие Шеффилдов впервые изменило главному наследнику.
– Ты хоть представляешь, что мы теперь с тобой сможем сделать? – спросила я.
– Ну, примерно могу представить. – Он блеснул белыми зубами в своей кривоватой, но безумно обаятельной улыбке. – Примерно… что угодно!
Эмоции переполняли меня, я стала легкой, словно пушинка, и едва удерживала крылья в спине – так мне хотелось взлететь.
– Я боялась, что наша идея с четырьмя стихиями – это слишком амбициозно. И вдруг это стало так реально!
– Ты права, Эф.
То, как смотрел на меня Алекс, было чем-то особенным. Не отводя взгляда, не пряча эмоций. Точно мы – команда. Как будто мы – вместе. И в это мгновение верилось, что нам двоим все по плечу.
И внезапно обнаружилось, что мои руки все еще в руках парня. И он не просто касается меня, он держит. И мои кисти утопают в его крупных ладонях. Словно так и надо. Как будто нет вещи на свете более естественной. Можно подумать, я имею на это право. Но самым смущающим было то, насколько комфортным это ощущалось. Приятным. Теплым. Даже нежным.
Я судорожно втянула воздух и высвободилась.
Студентка 25
Я несла смущение в свою комнату, словно взрывоопасный состав. Главное – на расплескать, не вывалить раньше времени, чтобы окружающие не увидели, какая я всё ещё дурочка. И куда делись все эти годы, когда я совершенствовалась, росла магически и обретала землю под ногами? Даже обидно – стоило бывшему жениху взять мои руки в свои и поглядеть так, словно это имело значение – все, готово. Вместо решительной бескомпромиссной Фимки на сцену опять влезла бестолковая аристократка Эффимия.
Хорошо хоть удалось сохранить лицо. Я пообещала себе, что разрешу минуту слабости – может, даже слегка пострадаю – сразу, как только останусь одна. А затем, успокоившись, врежу себе такую затрещину, чтобы впредь не повадно было.
Но этому плану не суждено было исполниться. В комнате меня поджидал Гар. Перед ним на подоконнике лежало письмо, которое он прижимал когтем. Но вид у него был самый что ни на есть странный.
– Все в порядке? – спросила я.
– Я затрудняюсь определить уровень долбанутости твоего учителя, – ворчливо сказал сокол. – Хоть бы шкалу прибили к косяку, а то хрен его знает, он совсем с катушек съехал или всегда такой был.
Конверта не было, а саму бумагу я узнала – эти жесткие листы с оттенком благородной желтизны лежали у учителя на верхней полке шкафа. Он редко что-то на них писал – все пояснения для меня он предпочитал зарисовывать на песке или снегу. Говорил, так лучше память тренируется.
Письмо было недлинным и чем-то похожим на те два письма, что я за все время от него получила. Он писал про то, что новостей особо нет – ведь вокруг хижины ничего не происходит. Про погоду, про редкие визиты местных. Все, как обычно. Но и отличия все же были. У него словно стиль речи поменялся. Как будто на некоторые абзацы приходил внести свою лепту какой-то незнакомец.
«Закат вчера был очень ярким. Такой громкий и сахарный, что я едва не ослеп. Он до самой темноты шуршал по стеклу, но толком ничего внятного сказать не смог».
Первое, что пришло в голову – учителя взяли в плен и заставили писать все эти странности. Но кто бы это чисто физически смог сделать? От кого бы после конфликта с Басбарри Громом осталось что-то большее, чем кучка пепла, которую сметешь за одно движение веника? Ну разве что предположить, что другие темные отшельники объединились против него. Но это еще невероятнее. Эти два слова – “отшельники” и “объединились” – вряд ли можно вообще ставить в одну фразу.
И что окончательно разрушало эту версию – зачем? Чтобы сбить меня с толку? У меня не просили денег, не приглашали приехать и не уговаривали что-то сделать.
Тогда что за диссонанс?
– Он был более странным, чем обычно? – задумчиво спросила я.
– Это как? – Гар дернул головой. – Пах тухлятиной, кидался камнями и выдрал все волоса на жопе? Нет, ничего такого.
– Гар, я ж серьезно. Ты умный, все понимаешь…
– Нет! – сердито гаркнул сокол. – Нет! Я ж тебе говорил, я не умный вдали от тебя. Знаешь, как это бесит? Я едва сообразил, что письмо надо нести именно тебе и что держать его надо в лапах все время, а не до первой хорошенькой соколиной самки!
Он зло прошелся клювом по перьям груди, попутно выдрав одно из них.
– Да брось, – неуверенно сказала я, – не так все плохо.
– Так, Фимка, так. Не хочу от тебя улетать больше.
– Это очень приятно, Гар, правда. – Я слегка улыбнулась. – Но письмо, что ты принес, и правда какое-то странное.
– А может, твой учитель и не учитель вовсе? А тоже фамильяр? И когда ты не рядом, он тупеет?
Это было смешное предположение, но я опасалась обидеть сокола своим смехом, поэтому промолчала. Но он и сам догадался.
– Ох, мошки-бамбошки, ладно. – Гар почесался лапой. – Завтра мне станет получше, еще раз расскажешь мне про письмо. Там и подумаем вместе.
Беспокойство за Грома осталось висеть зудящим холодком где-то глубоко внутри меня. Оно не отнимало все мои мысли, но как-то нехорошо тревожило. Впрочем, в этом было нечто положительное: я передумала страдать по Алексу Шеффилду. Во всяком случае, до следующих касаний руками.
Но делать это пришлось буквально на следующий же день: мы продолжили свои эксперименты. На этот раз просто пытались проталкивать силу через ладони друг друга. И обнаружилась небольшая проблема: если Алекс, как и в прошлый раз, довольно легко проходил насквозь, то у меня никак не выходило. Я толкала сырец, но он словно упирался в мужскую кожу и отказывался идти дальше. Я напирала и пару раз даже немного обожгла парня.
– Ты что-то делаешь не так, – хмурился Алекс. – Действуй точнее.
– Да я точна, как хирург у постели императора!
– Но что-то же не так!
– Конечно, не так. Может, это ты меня не пускаешь?
– Хм… Я ничего не делаю, ни блоков, ни защиты.
– И все же. Я словно в стену упираюсь. Расслабься, Алекс, ты очень напряжен.
Он буркнул что-то неразборчивое. Я
