держится, — бросила она через плечо. — Потому что у вас все друг друга жалеют, но так, чтобы никто не заметил.
Беатриса замерла на полшага.
— Кто тут кого жалеет?
— О, конечно, никто. Просто девочка в новой накидке, Алис не стоит без сна вторую ночь, а Жеро до сих пор жив, хотя давно напрашивается.
— Последнее — упущение, — пробормотала Беатриса.
Рено сидел у стола и смотрел на них обеих. Молча. Очень внимательно.
Анна сполоснула миски, вытерла руки о полотенце и только теперь почувствовала, как сильно устала. День тянулся с рассвета, а мышцы между лопатками ныли так, будто там поселился особенно злой бес. Хотелось сесть, вытянуть ноги, закрыть глаза и хоть пять минут не быть никому нужной.
Она села у края стола.
И именно тогда Рено спросил:
— Когда вы спите?
Анна подняла на него взгляд.
— В промежутках между чужими несчастьями и вашими вопросами.
— Это не ответ.
— Это очень хороший ответ.
— Вы устали.
— А вы только заметили?
— Я заметил раньше. Просто хотел услышать, соврёте вы или нет.
Она склонила голову.
— И как? Соврала?
— Нет.
— Разочарование.
Он не улыбнулся.
Но в глазах вспыхнуло то самое живое, тёплое, опасное.
Беатриса, будто почувствовав, как меняется воздух, подхватила котёл и сказала:
— Я спать. Если кто-то из вас решит этой ночью сжечь дом от избытка чувств, будьте добры сделать это после рассвета. Мне нужно выспаться.
Анна уставилась на неё.
Рено медленно поднял бровь.
— Мать, — сказал он с тем самым тоном, в котором сразу слышались и привычка, и сдержанность, и тихое, почти сыновнее бессилие перед её языком.
— А что «мать»? — невозмутимо ответила Беатриса. — Думаешь, я ослепла? Мне не пятнадцать лет и не монастырь за плечами. Я вижу, когда взрослые люди смотрят друг на друга не как на корзину с репой. Спокойной ночи.
И ушла, оставив после себя запах дыма, воска и чистой победы.
Анна сидела неподвижно ещё несколько секунд.
Потом медленно закрыла лицо ладонью.
— Господи.
Рено тихо рассмеялся.
Низко. Почти себе под нос. Но этого было достаточно, чтобы у Анны отняло дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.
— Вам смешно? — спросила она, всё ещё не убирая рук.
— Очень.
— Я сейчас серьёзно подумаю, не уехать ли мне в монастырь самой.
— Не успеете.
Она опустила руки и посмотрела на него.
Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и огонь из очага ложился на его лицо тёплыми отсветами. Сильный нос, упрямый рот, светлые глаза, в которых обычно жила холодная внимательность, а теперь — живая, насмешливая теплота. И от этого он казался ещё опаснее.
— Вы всё время уверены, — сказала она.
— Не всё время.
— А когда нет?
— Сейчас.
Она замерла.
— Сейчас?
— Да.
Он выпрямился.
— Я не знаю, что с вами делать.
— Удивительно, — тихо сказала Анна. — Я как раз думала то же самое о вас.
Он поднялся.
Не торопясь. Но и не медленно. Просто встал, обошёл стол и остановился рядом. Не прикасаясь.
Анна тоже не двигалась.
Воздух между ними снова стал тесным.
— Вы сказали, — произнёс он негромко, — что любите заканчивать начатое.
— Было дело.
— Я тоже.
Она подняла голову.
— И?
— И я всё ещё помню наш вчерашний разговор.
— Какой именно?
— Тот, который вы не дали закончить у очага.
Он стоял так близко, что ей уже не нужно было всматриваться, чтобы видеть, как движется у него под кожей жила у виска. Она слышала его дыхание. Видела, как он смотрит — не только в глаза, не только на лицо. На рот. На шею. На руки, лежащие на столе.
И впервые за всё это время внутри у неё не просто потеплело.
Потянуло.
Живым, взрослым, совершенно не девичьим желанием сделать шаг самой.
Она не сделала.
Но и не отступила.
— Вы всегда так медлите? — спросила она тихо.
Он чуть склонился к ней.
— Только когда не хочу ошибиться.
— А я думала, вы не из осторожных.
— С вами — из осторожных.
— Это оскорбительно или лестно?
— Это правда.
Он поднял руку. Коснулся пряди волос, выбившейся у её виска. Пальцы были тёплые, жёсткие от дороги и работы. Провёл этой прядью по костяшкам, будто тоже тянул время. И Анна вдруг поняла: он не холоден. Не медлителен. Просто слишком собран. Слишком привык сначала решать, а потом делать. И сейчас его сдерживает не равнодушие.
Контроль.
Она тихо сказала:
— Вы опять проверяете, не шарахнусь ли я.
— Да.
— Напрасно.
— Я хочу знать наверняка.
— Тогда хватит хотеть.
И сама подалась к нему совсем немного. Едва заметно. Настолько, что другой, возможно, и не увидел бы. Но Рено увидел.
Глаза его потемнели не цветом — вниманием.
И вот тогда он наконец поцеловал её.
Без нежности. Без жестокости. Без долгой прелюдии, которая была бы здесь смешна. Просто взял её лицо ладонью и коснулся рта так, будто уже давно принял решение и теперь не собирался притворяться, что это ошибка.
Поцелуй был коротким.
Первый.
Но от него у
