меня на глазах, мышцы сплетаются заново, кости срастаются. Я чувствую, как уходит боль — не только его, но и моя. Та, что копилась годами. Одиночество. Страх. Неверие. Все это тает под лучами света, который льется из меня.
— Карен… — его голос теперь сильнее. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах — изумление. — Что ты…
— Не знаю, — шепчу я, и слезы все еще текут, но теперь это слезы облегчения. — Я просто… я не могла позволить тебе уйти.
Свечение не гаснет. Оно обволакивает нас обоих, и я чувствую, как оно меняет что-то внутри. Разрывает цепи, которые я сама на себя надела. Страх перед новыми отношениями. Нежелание доверять.
Все это исчезает.
Остается только он. Роберт. Мой дракон.
— Ты исцелила меня, — он поднимает руку, ту самую, что секунду назад была разорвана в клочья, и рассматривает ее с недоумением.
— Да они истинные, Алан, — воскдлицает один из драконов Вейланда. — Посмотри? Такое только истинная может. Надо доложить об этом совету.
Хартинг тянется ко мне, обхватывает мое лицо ладонями, и я чувствую его тепло. Живое, настоящее, ни с чем не сравнимое.
— Моя Карен, — шепчет он, и в его голосе больше нет сомнений. — Моя.
Он целует меня. Прямо здесь, на полу гостиной Рендольфа, посреди хаоса, разбитой мебели и застывших в изумлении жандармов. Целует так, будто я — единственное, что имеет значение. Будто весь мир может рухнуть, и ему все равно, потому что я рядом.
Я отвечаю на поцелуй. Без страха и сомнений. Я его, а он — мой.
Где-то на периферии я слышу голоса. Вейланд что-то кричит, но его голос срывается. Жандармы перешептываются. Дирк пытается что-то сказать, но его перебивают.
Мне все равно.
Роберт отстраняется первым, но не отпускает. Его лоб касается моего, дыхание смешивается с моим.
Позади нас раздается кашель. Я оборачиваюсь и вижу мистера Честера. Следователь смотрит на нас с выражением, в котором смешались изумление и уважение.
— Мистер Хартинг, — говорит он, — миссис Рид. Простите, что прерываю, но… — он кивает на Дирка, который пытается слиться со стеной, и на Рендольфа, чье лицо стало пепельно-серым. — Думаю, теперь у нас достаточно доказательств для ареста.
Роберт поднимается, тянет меня за собой, и я оказывается прижатой к его боку. Его рука обвивает мою талию, и я чувствую его тепло и силу.
— Более чем достаточно, — его голос звучит ровно, но я чувствую в нем торжество. — Попытка убийства, кража артефактов, шантаж судьи, нападение на дракона во время полета… — он перечисляет спокойно, будто зачитывает обвинительное заключение. — Дирк Рид, вы арестованы. Эдвард Рендольф — тоже.
— Ты ничего не докажешь! — выкрикивает Дирк, но в его голосе нет уверенности. Только злоба. — У тебя нет доказательств!
Роберт улыбается. Та самая улыбка — медленная, хищная, от которой у противников подкашиваются колени.
— Ошибаешься, — он достает из кармана то, что осталось от кинжала. — Этот артефакт — ваша работа, не так ли? Ваша мать была артефактором, вы унаследовали ее дело. И эти браслеты… — он касается пальцами моего запястья, где я все еще сжимаю браслеты его родителей, — тоже дело ваших рук. Мы проведем экспертизу, и она покажет, что магия, использованная в них, идентична той, что в этом кинжале.
Дирк бледнеет. Еще сильнее, еще больше. Он понимает, что попался.
— А свидетельские показания? — добавляет Честер. — Мисс Рендольф уже дала показания. Как и Адель, горничная, которая работала на вас.
— Эмма… — Дирк переводит взгляд на девушку, которая все еще стоит в углу, прижавшись к стене, и в его глазах — такая ненависть, что я невольно делаю шаг вперед, заслоняя ее.
— Не смей на нее смотреть, — говорю я тихо, но твердо. — Ты больше никому не сделаешь больно. Никогда.
Честер кивает своим людям. Жандармы подходят к Дирку, заламывают руки, надевают наручники. Он не сопротивляется. Только смотрит на меня, и в его взгляде я вижу то, что не замечала раньше. Пустоту.
— Карен, — говорит он, и в его голосе появляется что-то похожее на мольбу. — Мы же были семьей…
Я смотрю на него. На человека, который хотел отправить меня в сумасшедший дом, который пытался отравить. Который был готов убить, лишь бы спасти свою шкуру.
— Нет, — отвечаю я спокойно. — Мы никогда не были семьей. Ты просто использовал меня, и теперь твое время вышло.
Его уводят. Рендольфа тоже — он не сопротивляется, только бормочет что-то о том, что его дочь не виновата. Элеонора стоит в стороне, и без браслета она выглядит старой, больной, сломленной. На нее Честер почему-то не надевает наручники.
— Что с ней будет? — спрашиваю я.
— Ей нужно лечение, — отвечает следователь. — И допрос. Но пока мы оставим ее под домашним арестом. Она не опасна. И сообщим ее мужу.
Вейланд, который все это время стоял в дверях, переводит взгляд с меня на Роберта.
— Хартинг, вам все равно надо явиться на совет. Незамедлительно.
— Обязательно, — Роберт обнимает меня.
68
Карен
Мы проходим проверку в тот же день. Наверно я никогда не забуду, как мы с Хартингом брались за священный кристалл в грязной испачканной землей и кровью одежде. Но это не наш выбор, это драконы не могли подождать до утра.
С садом пришлось повременить. Браслеты служили доказательством по делу Дирка и Рендольфа. Роберту удается забрать их только после проведения нескольких магических экспертиз.
Это случается одним летним вечером, когда я как обычно жду его после работы.
— Карен, я получил их, — Роберт показывает мне красивую шкатулку.
— Браслеты? — я чуть ли не подпрыгиваю на месте от радости. Наконец-то мы очистим сад.
— Да, — он открывает ее.
Я задерживаю дыхание.
Внутри, на темном бархате, лежат два браслета. Тот, что принадлежал его отцу, — массивный, с переплетающимися драконьими крыльями, из потемневшего серебра с вкраплениями синих камней. И тот, что носили его мать, — изящный, тонкий, с россыпью голубых бриллиантов, которые мерцают даже в полумраке гостиной.
— Они очищены, — тихо говорит Роберт. — Честер вернул их сегодня утром. Экспертиза подтвердила, что магия в них больше не отравлена.
— Они прекрасны, — шепчу я.
Роберт берет браслет матери в руки, и я вижу, как его пальцы бережно гладят металл.
— Пойдем, — он протягивает мне руку. — Пора все закончить.
Сердце ухает вниз. Я смотрю на его ладонь, широкую, теплую, надежную, и вкладываю в нее свою. Его пальцы смыкаются на моих.
Мы выходим в сад.
Вечер опускается на землю мягкими сумерками. Небо на западе еще горит оранжевым, но тени уже удлиняются, и воздух становится прохладным. Сорняки стоят
