Но у него крепкий скелет и многообещающая плотность мышц.
— Когда он прибыл?
— Чуть больше двух недель назад. — Он толкнул дверь и указал на двухъярусные кровати внутри. — Нижняя справа, сэр.
Стены были обклеены бумажками с цветными каракулями: дым, поднимающийся из труб, птицы на непропорциональных ветках. Я присел на матрас, и грудную клетку сдавило.
— Моя пара очень любит рисовать, особенно когда она чем-то недовольна.
Четыре фигурки держались за руки, конечности росли прямо из эллиптических голов. Ни ног, ни ступней. Но все улыбались.
Я тоже улыбнулся.
— Когда наш вид в последний раз создавал произведения искусства?
— Сэр?
— Култум полон статуй и картин, но я не слышал ни об одном ветусианском художнике с тех пор, как меня собрали. — Я оглянулся через плечо. — Мне вот интересно: когда мы перестали создавать прекрасные вещи?
— Э-э… — Его губы разомкнулись и сомкнулись несколько раз, но ответа не последовало.
Я коснулся самой крупной фигуры на бумаге.
— Его семья не пострадала во время вторжения?
— На самом деле, биологический отец ребенка погиб еще до его рождения. Автокатастрофа. Мужчина на этом рисунке — пара его матери. Целитель, но… он временно помещен под стражу.
— Под стражу? — переспросил я. — Доложите причину задержания.
— Ну… — Он выпрямил спину и расставил ноги. — Он отказался отдавать ребенка, когда власти пришли забирать его в страту. Обошлось почти без насилия, но наказание…
— Ты хочешь сказать, что один из наших мужчин оказал сопротивление?
— Так точно, сэр.
Мне не понравилось то, как от этой новости скрутило внутренности, столкнув меня лицом к лицу с реальностью, о которой я раньше не задумывался. Что, если все больше и больше ветусианцев будут отказываться отдавать детей в страты? Привязываться к своим небиологическим сыновьям так же сильно, как я привязался к Габриэлю?
Потому что я скучал по Габриэлю.
Клянусь всем, кому можно молиться: прошло меньше четырех дней, а моя грудь казалась слишком тесной, чтобы вместить всю тоску по моему младенцу-сыну.
Как можно не скучать по тому, как он хватает мои пальцы своими крошечными ручонками? По тому, как он смотрит мне в глаза, когда я его кормлю? Как он тычется в мою кожу в поисках тепла?
— Это был единичный случай?
— Боюсь, что нет, сэр. — Он прикусил губу, опустив голову. — Матери ведут себя свирепо, когда мы приходим за мальчиками. Настолько, что нам пришлось перестать объявлять дату призыва, чтобы избежать эскалации. Но с женщинами справиться легко. С ветусианцами… не всегда.
Я поднялся, кости казались тяжелее, чем мгновение назад.
— Я расследую эти инциденты. А пока — будьте спокойны, я доволен чистотой комплекса и удобствами.
Он низко поклонился.
— Честь воину.
— Ибо черная ткань соткана из доблести, — ответил я, направляясь вниз к своему звездолету.
Путь назад на «Ардев-5» преследовал меня.
В кабине царила тишина, нарушаемая лишь гулом термоядерных панелей, но мой разум едва не раскололся от отголосков голоса Иден.
«Ты не умеешь любить. И я хочу, чтобы ты ушел».
Воспоминание пульсировало в висках, глаза жгло, слезы грозили вырваться наружу. Плакал ли я хоть раз в жизни? Не мог сказать определенно. Наверное, да — в детстве.
Десятки солнечных циклов Нифал учил меня вести переговоры в свою пользу.
Смехотворно.
У меня было все, чего я хотел. Все, о чем просил.
У меня была пара, ребенок, семья.
И в то же время у меня не было ничего.
Я сам вычеркнул себя из их жизней.
— Вызовите Нифала, — приказал я по связи, едва справляясь с дыханием. — Пусть придет в мою каюту, мне очень не по себе.
Как только пилот пришвартовал корабль, я поспешил к транспортному узлу и вернулся к себе. Но спальня не принесла покоя, она лишь затянула еще одну цепь на моих ребрах.
Тишина парализовала дыхание.
Меня не встречал плач, требующий бутылочки. Пудровый аромат Иден давно выветрился, будто ее и вовсе никогда не было в моей жизни.
— Здесь тихо, — заметил Нифал с отрезвляющей прямотой, внезапно возникнув за моей спиной. — И я не могу не задаться вопросом: почему ты здесь, а не со своей семьей?
Я прошел в кабинет.
— В нашем доме слишком шумно. Слишком громко. Я не могу сосредоточиться на обязанностях, когда вокруг все кричат.
Вот только Иден больше не кричала.
Моя пара онемела, раздавленная тишиной.
И сделал это я.
— Мне нездоровится. — Я тяжело опустился в кресло, потянув за воротник формы. Когда эта ткань успела стать такой тесной? — Просканируй меня и скажи, не заболел ли я. Я… я не могу дышать нормально. Возможно, земной вирус или что-то, что мы упустили.
Старик с издевательским терпением пододвинул другое кресло и сел напротив. В конце концов он извлек сканер из своих белых одежд и медленно провел им над моей грудью.
— Твои показатели отличны, как всегда.
— Это невозможно, — рыкнул я, ударив кулаком в грудь. — Я чувствую это здесь. Легкие не хотят расширяться, будто ребра перегружены… перегружены…
— Сердечной болью? — Он похлопал меня по плечу, его глаза светились старческой усталостью и жалостью. — Я не могу измерить боль, которую ты чувствуешь, ибо она принадлежит совсем иному миру. Полагаю, именно поэтому ты здесь. Один.
Я сдавил переносицу и зажмурился. Столько боли в груди. Столько криков в голове.
— Она попросила меня уйти.
— А-а. И это не то, на что ты рассчитывал? Не то, что ты… предлагал сам?
От гнева мои ноздри раздулись.
— Не смейся надо мной! Как такое могло случиться, если нам суждено быть вместе?
— Судьба — это не удобная замена трудностям, Торин. Любовь никогда не дается легко, независимо от того, предначертана она или нет. Она возносит тебя до небес и в следующий миг швыряет в бездну, ибо любовь непостоянна. Это переменчивое течение, которое захватывает нас, и мы либо плывем по нему, либо тонем.
— Что ты знаешь о любви?
Он издал печальный смешок, в котором отозвалась застарелая мука.
— Я, может, и стар, но я любил. О, как я считаю циклы до момента, когда смогу воссоединиться со своей анам гайл в загробном мире. И с тем сыном, который умер, пытаясь выбраться из нее… — Он откинулся на спинку кресла, взгляд его затуманился от боли. — Я не твой отец, Торин, но ты — самое близкое к сыну, что у меня когда-либо было.
— И когда ты отдал меня в страту, тебе было больно?
— Да, — ответил он. — Да, было. Но не так больно, как тебе. Я никогда не забуду, как ты цеплялся за мои одежды со слезами на глазах. В этом ли проблема? В
