груди мёртвого ребёнка. Его губы шевелились — беззвучно, как у молящегося монаха. Но я прочитала по губам одно слово. Не «мой сын». Не «моё горе».
“Моя”.
Глава 6
Переполненный любопытными придворными коридор расступился передо мной, словно я — чумная.
Я шла мимо них с гордо поднятой головой, не чувствуя ног. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком: это сон, это сон, это сон.
Придворные выстроились вдоль стен, как стая голодных псов. Их шёпот обвивал меня невидимыми верёвками. Он был повсюду.
— Смотрите, какая гордая пошла… — прошипела леди Лодовика, её малиновые губы изогнулись в усмешке. — А ведь ещё вчера принимала от меня поклоны…
— А я всегда подозревала… — добавил ядовитый и одновременно восторженный голос из толпы. — Вы видели, как его младшее императорское величество на нее смотрит! Словно сейчас набросится и сорвет с нее одежду… Прямо в тронном зале!
— Убила ребенка. Думала, что никто не узнает… — послышался смешок. — Хочу посмотреть, как ее будут казнить!
Я подняла голову. Взгляды, острые, как иглы, впивались в меня. Глаза леди Элианы, обычно тёплые, теперь блестели от ненависти. У нее самой было трое детей. И недавно родился четвертый.
Господин Кассиус, старый советник с лицом, изборождённым морщинами мудрости, отвернулся — не от жалости, а от отвращения. Его плечи содрогнулись, будто он боялся, что моя тень коснётся его плаща и испачкает его репутацию.
Каждый жест, каждый взгляд превратились в плевок.
Ступени вниз вели в чрево дворца — туда, где воздух густел от сырости и отчаяния.
Каждая ступенька уводила меня дальше от света, от тепла, от жизни.
Моё платье, расшитое жемчугом, цеплялось за каменные выступы, теряя нити, как душа теряет надежду.
На тридцать второй ступени оторвался крупный бриллиант — сверкающий камушек покатился вниз, звеня, как смех над моей судьбой. Кто-то из стражи тут же подобрал его, сунув себе.
Внизу пахло медленно гниющей смертью. Здесь, в темноте, в одиночестве, в собственных испарениях, ждали приговора или смерти десятки узников. К решетке камеры прильнула молодая светловолосая женщина, остриженная коротко и неаккуратно. Она молча смотрела на меня безумным взглядом.
Лязг засова — звук, от которого тут же сжались все мои внутренности.
Меня толкнули в темноту.
Я упала на колени в кучу старой прелой соломы. Она прошуршала подо мной, источая запах плесени и гнили. Я села, подобрав ноги и накрыв их юбками. А потом прислонилась к стене. Стена за спиной была мокрой — сырость впитывалась сквозь ткань, проступая холодным пятном на коже.
Глаза стали привыкать к темноте. Но душа не могла привыкнуть к мысли о смерти.
Глава 7
В углу стояла деревянная миска, в которую с потолка падали капли. Кап. Кап. Кап.
Я не знала, что это. Часы или единственная вода, которая доступна узнику.
Под сводом располагалось крошечное окошко — узкая щель с ржавыми прутьями.
Сквозь него пробивался слабый свет заката, окрашивая пылинки в воздухе в кроваво-золотой оттенок. Тот самый закат, под которым я когда-то танцевала с Иаредом в императорских покоях. Я помнила, как внизу живота разливался жар, когда наши тела оказывались слишком близко. И я изнывала от этого жара… Он тоже…
Я помнила поцелуй, который должен был остудить мой жар, но не остудил. А лишь разжег его…
— Я не мог отдать тебя ему… — слышала я шепот и шелест платья. — Одна мысль о том, что ты принадлежишь не мне, выжигает всё внутри…
— Но я же твоя… — шептала я, чувствуя, как свадебное платье падает на пол.
Его руки обвивали мою талию, его дыхание страстным шёпотом касалось моей шеи.
В день нашей свадьбы был такой же закат. Тот закат нарушали лишь мои сладкие стоны на королевском ложе… А этот… Этот нарушали мои тихие всхлипы в камере темницы.
Теперь я смотрела на закат через решётку. Не как императрица, а как женщина, чью правду растоптали…
Я закрыла глаза. Попыталась вспомнить запах его кожи — дым, свежесть горных вершин, мелисса, мёд.
Но вместо этого в нос ударил смрад камеры, от которого меня чуть не стошнило.
Я снова попыталась представить его голос — низкий, бархатный, шепчущий моё имя в темноте. Но вместо этого в ушах далёкие стоны умирающих и шёпот придворных, который въелся в душу: «Шлюха. Предательница. Детоубийца!».
Я прижала ладони к вискам, но слова проникали всё глубже — в кости, в кровь, в саму суть моего существа. Что-то внутри треснуло от боли. От бессильной ярости.
Треснула душа. Та самая, что верила в любовь, в то, что правда всегда восторжествует.
Такая глупая душа… Она всё ещё на что-то надеется. Она всё ещё верит в справедливость…
Дверь камеры скрипнула.
Сердце взметнулось к горлу — дикое, безумное, жаждущее спасения.
Иаред. Он передумал.
Он вспомнил мои глаза, мои губы, мои клятвы… Он пришёл сказать, что верит мне…
Я повернулась в сторону света, который упал из коридора, и почувствовала, как свет режет глаза. На пороге стоял высокий силуэт.
Глава 8. Дракон
Холод в моих жилах не имел ничего общего с холодным ветром, что врывался в ее комнату сквозь распахнутые окна. Это был другой холод — тот, что рождается, когда сердце начинает замерзать изнутри.
Я стоял у окна, глядя на снег, падающий над городом. Каждая снежинка — как обещание чистоты. А я уже не верил в чистоту. Я уже ни во что не верил.
Она сказала — это ребёнок Брины.
И в её глазах не было лжи — только обида. Обида на меня. За скандал. За позор перед двором.
Но Иавис…
Иавис смотрел мне в глаза. Я чувствовал его дыхание.
«Брат, я никогда тебе не лгал».
Эти слова врезались в память, как клинок в мягкую плоть. Потому что это была правда.
Мы росли вдвоём — два драконёнка под крышей отца, который смотрел на нас с холодной гордостью императора.
Иавис был младше на год и на целую вселенную нежности. Если меня воспитывали как будущего императора, то его баловали. Баловали так, что иногда даже я завидовал. Но он всегда делился. Конфеты, которые мама сунет ему в карман, делились поровну.
Иногда он даже брал вину за мои ошибки, когда отцовская тень нависала надо мной. Иавис знал, что наказание для меня будет слишком суровым: “Ты же будущий
