тогда он раздвигал мои губы, а теперь не позволяет сделать этого мне.
Энсли водит кончиками пальцев второй руки по моему горлу, убеждаясь, что глотаю.
А большим пальцем той ладони, которая сжимает подбородок, вытирает мои губы. Вижу, что на нем кровь — от длительности действа и моей старательности губы потрескались...
— Больше не смей презирать меня! Презрения достойна только ты! — произносит он, с надменной брезгливостью смотря в глаза.
Отпускает мое лицо, отходит, и принимается надевать чистую рубашку.
Пока я мучительно долго ублажала мужа, желание моего тела утихло. Теперь же действие афродизиака возобновилось — болезненно-щекотная волна похоти снова распирает мою плоть.
— Энсли, я жду! — с трудом шевелю потрескавшимися, онемевшими губами.
Говорить больно.
— Чего?
— Я помогла тебе! Теперь мне тоже надо!
— Обойдешься!
— Ты обещал!
Муж презрительно цыкает. Однако, не уходит — наполняет чарку, садится на кровать, и лениво потягивает вино, поглядывая на меня.
Желание нестерпимо. Стыда нет. Что может быть позорнее того, что Фаларион только что со мной делал?
Валери, средневековая, мало что знающая о сексе барышня, скорее всего, не ведала, что можно обойтись и без помощи мужа.
Я же, продвинутая девушка из двадцать первого столетия, знаю. Опускаю руку между ног, погружаю пальцы в теплую изнывающую плоть, и двигаю ими.
Глаза закрыты, с израненных губ летят короткие глухие стоны. Чувствую взгляд, поднимаю ресницы... Фаларион стоит рядом, и глядит с жадным интересом. О-о! Продолжай смотреть!
— Ты отвратительна! — произносит муж, и выходит из покоев.
Глава 4
Просыпаюсь от яркого солнца, пробравшегося через окно пронзительным лучом, и настойчиво слепящим даже сквозь закрытые веки. Которые с трудом разлепляю.
— Госпожа, Вы проснулись! — вскрикивает стоящая возле кровати женщина лет тридцати. Судя по одежде — служанка.
— Который час? — спрашиваю хриплым голосом, пытаясь вспомнить, как зовут горничную Валери, единственную оставшуюся из верных ей людей. Вроде — Мирта.
— Полдень! — отвечает служанка, и вскрикивает, страдальчески сморщившись — Боже, миледи... Ваше лицо! Что генерал с Вами сделал?
— Дай зеркало! — велю я, и Мирта сразу же сует мне требуемый предмет.
Да уж... Вижу в стеклянном кругляше опухшее лицо Валери. Но если бы только это! Губы тоже распухли, покрыты ранками и трещинами. Вокруг рта, на щеках, и возле носа, синяки. Даже в глазах красные паутинки лопнувших капилляров...
Лицо, рот, шея, на которой тоже следы от пальцев Энсли, болят. Ломит и саднит все тело...
Помню, что уснула под утро, вконец измученная и обессилевшая. Даже не помылась, и до сих пор вся в липком сладком вине. Волосы, как пакля.
— Приготовлю ванну! — тем же страдальческим тоном произносит служанка, и добавляет — Еще, ковер надо почистить!
— Подожди! — останавливаю ее и интересуюсь — Почему ты объявилась только сейчас? Где была вчера?
— В темнице! — печально сообщает Мирта — Только сегодня утром выпустили! Меня же как схватили тогда, так и держали под замком! Допрашивали... Били...
Горничная морщиться, и потирает поясницу.
— Но я не призналась! — добавляет она.
— Боже! Били! — ахаю я — Но за что?
— Ваше Высочество, Вы не помните? — интересуется служанка, и горестно вздыхает — Не мудрено! Вы же умерли!
— Я? — изумляюсь, и, на всякий случай, щупаю свой пульс. Бьется. Жива.
— Ну, все так думали, что Вы утонули!
— Расскажи подробно! — требую.
— После того, как я... Как Вы приказали...
— Не мямли, пожалуйста! Что приказала?
— Отравить лошадь генерала! Ну я и ... Подсыпала яда в корыто с водой! Из которого этот конь пил!
— Что? Мы отравили лошадь? — офигеваю я.
— Да, госпожа! — кивает Мирта и тоже удивляется — Вы расстроились? Это всего лишь конь! Животина! Ну сдох бы и ладно!
Господи! Ну Валери, тварь такая! Я люблю животных, и никогда бы не причинила им вред. А уж тем более лошадкам, которых обожаю... А она... Вместе со служанкой!
— Конь умер? — вопрошаю горестно.
— Нет! Лошадь взбесилась, скинула генерала, и убежала. Всего-то! Подумаешь! Генерал даже не сильно пострадал! Руку вывихнул, так уже и прошло все! Разве можно за это топить человека?
Уточняю:
— Энсли хотел меня утопить?
— Он это и сделал! — восклицает Мирта — Скинул Вас в пруд, и смотрел, как тонете... А когда велел Вас вытащить, Вы уже не дышали. А потом ожили, но в себя не пришли!
Понятно. Вот почему мое платье было мокрым! Валери, вероятно, не умела плавать. И вероятно, умерла, или впала в кому. Тут мы с ней телами и поменялись...
— Ладно, иди приготовь ванну! — велю — Только скажи — с принцессой Камилой все нормально? Она не больна?
— С чего ей болеть? — опять удивляется горничная — Жива-здорова, но уже уезжает. Карета вон, к парадному входу подана!
— Уезжает?
Боже, я забыла! Полдень!
Сую ноги в красные, усыпанные блестками башмачки Валери, и бросаюсь к выходу.
— Госпожа, Вы куда? — вопит служанка — Нельзя в таком виде! Госпожа!
Но мне не до нее. Нужно поговорить с принцессой, пока не уехала! Попросить, что бы взяла с собой! И предупредить об опасности! Чтобы она повременила с выездом, или выбрала другую дорогу!
Несусь вниз по лестнице, выскакиваю на мраморный портик...
И словно натыкаюсь на стену — на площадке стоит Фаларион. Камилу провожает, которая уже спустилась по ступенькам, и идет к экипажу, ожидающему чуть поодаль.
Игнорирую Энсли. Обхожу его, стараясь не касаться, и спешу за принцессой, крича:
— Камила! Подожди!
Ее Величество останавливается, и поворачивается. Смотрит на меня холодно и строго.
— Камила, не могла бы ты взять меня с собой? — без обиняков, жалобно прошу я — Тебе мой муж не откажет!
Принцесса хмурит прекрасное чело.
— Валери! — помолчав, произносит она — Я все понимаю. Я не столь наивна, как вы с Энсли думаете, и знаю, что от любви такого ... — кивает на мою шею — быть не может!
"Много ты понимаешь! — мрачно думаю я — Еще как может!"
— Я поговорила с Энсли, и он обещал, что впредь не будет вести себя так недостойно.
Камила замолкает, видимо, ожидая благодарности. Но и я молчу. А мой муженек, кстати, слинял с крыльца. Ушел.
— Забрать с собой не могу! — вздыхает
