и ему показалось, что оно стучит о его ребра. С каждым мучительным мгновением ему становилось все жарче; кровь пульсировала в кончиках пальцев, все тело стало тяжелым, и эта проклятая горячая тяжесть разливалась там, где ему это совершенно не было нужно.
Отодвигайся, довольно.
Но вместо этого Ариок прижал ее к себе. И, к его удивлению, она приникла к нему, крепче стиснула его рубашку. Ахейя вдыхала его так, словно от этого зависела ее жизнь; он почувствовал, как шевелятся ее губы. Он позволил ей ответить на поцелуй, осторожно и робко, и забыл обо всем, кроме одного: он представлял, что испытает, когда эти губы коснутся других частей его тела. Он представил себе прикосновение ее языка.
Горячего.
Влажного.
Это будет проклятая головная боль, вот что это будет.
Их языки скользили, соприкасались, совершали медленные, чувственные движения, и Ариок окончательно перестал соображать. В этом поцелуе было все: мед и пепел, пламя и цветы, все хорошее и дурное смешалось, и это было невероятно, возбуждающе, это сводило с ума.
Внезапно что-то острое, словно нож, разрезало пелену, застилавшую его разум. Ариок зашипел, когда ее зубы с силой сомкнулись, почувствовал резкую боль и вкус крови.
Он дернул Ахейю за волосы, и она со стоном отпустила его; ее грудь тяжело вздымалась, губы были в крови. Ариок стиснул зубы, постарался не обращать внимания на металлический привкус; он испытывал пьянящую смесь ярости и чего-то другого, более темного, зловещего. Он взглянул сверху вниз на девушку-диоскура. В ее глазах пылало холодное пламя, и он подумал, что оно может обжечь его, если она будет смотреть на него слишком долго.
«Хорошая девочка».
Он не знал, откуда возникла эта мысль. Итак, она не собиралась сдаваться без боя, и Ариок вдруг обнаружил, что его окровавленные губы раздвигаются в одобрительной улыбке.
Это будет даже забавно.
– Боги, помогите мне, – прошептала она, изо всех сил пытаясь унять дрожь.
Ариоку почудилось, что его опалило пламя; нечто злое и отвратительное проснулось у него в груди, когда он услышал мольбу о божественном вмешательстве. Он прикусил губу и попытался вернуть себе контроль над ситуацией, который снова ускользал от него.
– Здесь нет никаких Богов, кроме меня! – рявкнул он, потом уронил Ахейю на землю, буквально сгорая от предвкушения.
Снова вцепился в ее волосы, и она ахнула от боли, приоткрыла рот – достаточно для того, чтобы он снова впился в ее губы грубым, жестоким поцелуем.
Он чувствовал, как тени выманивают ее душу, зовут ее, шепчут ей что-то… отделяют ее от тела. Ахейя задыхалась, хватала ртом воздух, боролась за то, что он отнимал у нее, но душа покидала тело – теперь она принадлежала им двоим. Девушка извивалась в его руках. Когда первые капли души выступили у нее в горле, она вцепилась в одежду Ариока и задрожала от боли. Всего через несколько секунд сияющая субстанция залила его язык, потом проникла в его тело, в его существо. Оба содрогнулись, когда ее душа покинула тело, и он почувствовал на губах ее вкус, холодный и жгучий, как вкус мяты.
Твою мать. Да, вкус был что надо.
Его тело ожило, когда она перестала дергаться и замерла; в это время ее душа переходила к нему, занимала свое место в его теле. Он чувствовал, как душа движется внутри, оставляя ледяной след; сначала она касалась языка, потом стекла от шеи к плечам, потом устремилась в правую руку и наконец остановилась на предплечье, чуть ниже локтя.
Он отстранился от Ахейи, ее усталое тело обмякло и привалилось к его груди, и у него на несколько секунд что-то вспыхнуло перед глазами. Ее душа обжигала его, она была намного ярче души любого нефилима. Она продолжала бороться, даже сейчас.
Опустив взгляд, Ариок увидел на руке символ – несколько язычков пламени, окруженных полумесяцем; символ был белым и выделялся на фоне черных татуировок. Стиснув зубы, он ждал, пока ее сущность проникнет в его фибры, переплетется с его тенями, заполнит пустоту и прогонит боль, которую испытывает тот, кто живет без души.
Ариок провел кончиком языка по нижней губе, чтобы не упустить ни единой капли, чтобы снова ощутить вкус девушки с белыми волосами, но странная, беспокойная мысль снова и снова возникала у него в мозгу.
«Цветок смерти не растет за моими границами. Он принадлежит этому миру».
Глава 3. Ахейя
Ахейя проснулась, задыхаясь, чувствуя знакомый привкус во рту. Этим воздухом невозможно было дышать. Он был чистым, но от его вкуса у нее что-то тревожно сжималось внутри; так пахнет в комнате после того, как кровь и внутренности соскоблили с пола, а поверхность обработали сильными химикатами. Ей казалось, что язык покрылся пленкой и распух, сердце колотилось, грудь словно зажали в тисках – она знала, это были предвестники панической атаки. Ахейя разлепила веки, огляделась, подавляя подступающую тошноту. Открыла рот, сделала глубокий вдох.
Нет.
Ахейя резко села, машинально вцепилась в белые простыни – ткань была туго натянута и заправлена под матрас, как будто кто-то застелил постель, пока она спала. Простыня обтягивала ее ноги, не давала пошевелиться, придавливала ее к кровати, словно металлическая сетка.
Взгляд случайно упал на хорошо знакомую картину, которая висела на противоположной стене, над знакомым белым письменным столом; стол стоял рядом со знакомой дверью, украшенной позолотой. С полотна на нее смотрел митра – он был как живой, Ахейе показалось, что он вот-вот шагнет в комнату, хотя она знала, что это всего лишь холст и слой краски. Взгляд митры был злобным. Как будто его раздражало то, что он вынужден изо дня в день смотреть на Ахейю.
«Нет, этого не может быть».
Она попыталась сообразить, как сюда попала, но обнаружила лишь воспоминания о тенях и острых клыках, о высоком нефилиме и боли в ноге.
– Этого не может быть, – повторила Ахейя вслух, комкая в пальцах простыню, которая прижимала ее к матрасу.
В этот момент она услышала шум. По коридору разносилось эхо чьих-то шагов.
Тук. Тук. Тук.
Она слышала этот звук множество раз, и каждый раз он порождал страх. Какие бы усилия она ни прикладывала для того, чтобы подавить, загнать подальше этот страх, у нее ничего не получалось. Ахейя знала эти шаги так же хорошо, как запах, витавший в воздухе, как кровать, на которой она лежала. Она находилась в Келосеросе.
Дверь комнаты открылась со скрипом, который навсегда врезался ей в память.
«Почему эта треклятая дверь скрипит? Зачем эта позолота, резьба, отделка, если дверь скрипит?»
Ахейе не хватало воздуха, и она заставила себя глубоко дышать, так что у нее закружилась голова, все расплывалось перед глазами. Свет из коридора упал на постель; длинная, тонкая желтая полоса разделила кровать надвое. Ахейя неуклюже отползла назад,
