уходит к Александру, я подумала, что мне тоже стоит куда-нибудь выбраться.
Стены Поместья Правитии начинают казаться тесными и удушающими, в каждом уголке мне мерещится какое-то воспоминание, связанное с Вольфгангом. Теперь же на всех них лежит огромное черное пятно, словно ядовитая краска, напоминающая о моем предательстве.
Так что я появилась в доме Джемини без предупреждения.
— У меня тогда был непростой период, — отвечаю я строго, ставя бокал на подстаканник на большом стеклянном кофейном столике.
Я устраиваюсь на красном кожаном диване, опираясь на левый бок, закидываю ногу на ногу и прислоняю висок к указательному и большому пальцу. Замолчав, я смотрю на панорамные окна от пола до потолка в гостиной. Владения Джемини выходят на гавань и его казино, занимая весь утес; это единственный дом на много миль вокруг.
— И это уже после того, как Оракул подтвердила то, о чем мы с Тинни и так догадывались? — он смеется, задавая вопрос. Делает долгий глоток своего мартини, прежде чем поставить его на столик и театрально плюхнуться рядом со мной.
— Я не знаю, о чем думала, — бормочу я, не отрывая взгляда от мерцающих огней Пандемониума и не представляя, как отвечать на расспросы Джемини.
Теперь, оглядываясь назад, все кажется лихрадочным кошмаром. Сюрреалистичным и нереальным.
Вольфганг не дал мне ни единой причины ему не доверять. Скорее уж наоборот, если быть честной, и вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, я выбрала наихудшее из возможных решений.
А была ли изначально вообще какая-то проблема?
— Безжалостная малышка, — напевает Джемини.
Нехотя я перевожу на него взгляд. Он развернулся ко мне, зеркально повторяя мою позу: голова лежит на ладони, а на лице растянута идиотская ухмылка. Его волосы сегодня светло-желтые. Они сочетаются с вязаным топом, заправленным в широкие твидовые брюки.
— Он мне не доверяет, — бормочу я, выпрямляясь и теребя руки.
— Разве можно его винить?
— Джемини! — восклицаю я в досаде. — Ты не помогаешь.
Его брови взлетают от удивления, наверняка из-за моей несвойственной вспышки. Рука опускается на диван; он склоняет голову набок, прищуривается.
— Чтоб боги покарали, — медленно произносит он, указывая на меня пальцем. — Тебе не всё равно.
Я громко вздыхаю, наклоняюсь и делаю большой глоток из бокала.
— Конечно, не всё равно.
— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — размышляет он вслух, глядя в окно.
Чувствуя беспокойство, я встаю и начинаю ходить взад-вперёд.
— Я способна испытывать привязанность.
Джемини становится серьёзен. Его глаза следят за моими нервными движениями.
— Не в такой степени.
Я останавливаюсь, ловлю его взгляд, с усилием сглатываю.
— Что мне делать? — из-за собственной дрожи голосе, хочется распахнуть раздвижные двери на балконе и броситься с утёса в гавань.
— Ты пыталась извиниться?
Мне хочется взвыть. Снова начинаю ходить.
— Я уже извинялась, говорила же.
Джемини издаёт насмешливый вздох, тянется за бокалом. Сделав глоток, пригвождает меня пронзительным взглядом, один глаз которого голубой, а другой зеленый.
— Ты пыталась извиниться, когда у твоих ног не лежало обезображенное тело его бывшей сотрудницы?
Я размахиваю руками, кулаки сжимаются сами собой.
— Какая разница? — щеки пылают, грудь вздымается от возмущения.
Джемини усмехается. Растягивается на диване, заложив руки за голову, — будто мы беседуем о погоде за послеобеденным чаем.
— О, Мерси, ты не знаешь ничего о жизни. Только о делах мёртвых, не так ли?
— Джем… я тебя покалечу, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Говори прямо.
Его глаза искрятся.
— Я слишком хорош собой, чтобы меня калечить, дорогая.
Моя рука непроизвольно тянется к кинжалу и Джемини разражается смехом. Выпрямляется, поднимает ладони в знак капитуляции.
— Ладно, ладно, — он похлопывает по дивану рядом с собой. — Садись. Ты меня нервируешь.
Мои плечи бессильно опускаются. Я подчиняюсь.
Пока я сажусь, моё внимание привлекает приглушённый звук из коридора позади. Обернувшись, не вижу ничего, лишь стены, которые уставлены разномастными рамками и безделушками.
— Что это был за звук? — спрашиваю с недоумением.
Джемини смотрит на меня в замешательстве.
— Звук? Наверное, ветер, — бормочет он, вскакивая на ноги. — Давай включим музыку, а? Чтобы развеять твоё мрачное настроение.
Он бросает мне через плечо ухмылку, покачивает бёдрами, ставит пластинку и аккуратно опускает иглу. Когда комната наполняется музыкой, он удовлетворённо вздыхает:
— Вот, уже лучше.
Садится обратно, вновь сосредотачивает внимание на мне, и я ёжусь на своём месте.
Он продолжает разговор ровно с того места, где мы остановились.
— То, что нужно Вольфгангу от тебя, — это искренность, — говорит он чересчур серьёзно.
— Я была искренней, — огрызаюсь я.
Джемини быстро закатывает глаза.
— Если ты будешь отвергать любой мой совет, дорогая, я лучше поберегу дыхание.
Сердце замирает. Это снова чувство сожаления?
— Пожалуйста, — настаиваю я, беря его руку в свои.
Джемини замолкает и смотрит на наши соединенные руки, будто никогда не видел, чтобы я намеренно инициировала физический контакт. Когда его взгляд скользит обратно вверх, его улыбка становится самодовольной.
— А Вольфи тебя здорово потрепал.
Я отшвыриваю его руку и скрещиваю руки в знак протеста, не говорю ни слова.
Смех Джемини медленно стихает, его выражение становится задумчивым.
— Я могу сказать тебе одно и то же шестью миллионами способов, дорогая, но смысл всегда будет один, — он пригвождает меня взглядом. — Твое извинение должно идти от всего сердца.
—
Промаршировав в коридор с расправленными плечами и высоко поднятой головой, я направляюсь в библиотеку — туда, где, как я знаю, найду Вольфганга. В голове твёрдая решимость: это извинение должно прозвучать сейчас. Иначе духу не хватит довести дело до конца.
Распахиваю дверь.
Вольфганг сидит у потрескивающего камина. На коленях книга; у ног, свернувшись калачиком, дремлет Трюфель. Он явно удивлён моим появлением, но молчит, наблюдая, как я тяжёлой поступью приближаюсь к его креслу.
— Ты бы первый меня предал, если бы я не опередила, — выпаливаю без предисловий. — Я это знаю. Если кто и способен понять мотивы моих поступков, так это ты, — начинаю ходить взад-вперёд. — Разве тебе недостаточно того, что я сожалею о содеянном? — бросаю на Вольфганга быстрый взгляд. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Не торопясь перебивать, он медленно снимает очки для чтения и закрывает книгу. — Если бы наши боги могли повернуть время вспять, я бы умоляла их об этом. Я была не в своём уме, Вольфганг. Я была одержима!
Замолкаю. Разворачиваюсь к нему всем телом. Стараюсь унять тяжёлое дыхание, усмирить бешено бьющееся сердце.
Я ищу подтверждения в его стальном взгляде, но нахожу лишь легкомыслие.
Он позволяет моей речи заполнить каждую трещину в библиотеке, прежде чем заговорить, и его усмешка становится шире.
— И это была попытка извиниться, Кревкёр?
Я чувствую
