более с монастырем мне все еще сложно поверить.
— Увы, я не намерен потакать вашей подозрительности.
Его отказ застигает ее на траектории возле правого архаровского плеча. Она останавливается, и разочарование до удивления острое. Неужели и правда верила, что согласится?
— Это ведь не трудно для вас, — растерянно выдыхает, не в состоянии удержаться от умоляющих ноток.
Сбоку хорошо видно, как дергается жилка на его виске.
— Оставьте прошлое в прошлом, — советует Архаров довольно резко. — Оно больше ничего не стоит. Вам следует научиться играть по правилам, если вы не намерены испортить себе еще и будущее.
— Какое будущее, — вырывается у нее тоскливое. — Бесправной поднадзорной? Не вернулась на каторгу — вот и радость? Всю жизнь как проклятая, с клеймом…
Он намеревается возразить, но Анна ему не позволяет:
— Нет-нет, я не жалуюсь. В моем положении собственная кровать и тарелка горячего супа — за счастье. Жива, здорова, и слава богу. Большего желать невозможно.
Она врет — и оба знают это. Горькая ирония вынужденного смирения отравой течет по венам.
— Я не знаю, сколько пройдет времени, — Архаров едва поворачивает к ней лицо, и в его глазах что-то вспыхивает и гаснет, — три, пять, десять лет. Но однажды на стол министра юстиции ляжет солидное служебное дело с раскрытыми преступлениями, где механик Аристова блестяще проявила себя. Только так я смогу ходатайствовать о снятии вашей судимости за особые заслуги перед государством.
У Анны темнеет в глазах, и она невольно опирается на плечо Архарова.
— Что? — оглушенно переспрашивает она. — Я не понимаю, о чем вы говорите.
— О безупречном послужном списке, Анна Владимировна.
Все дрожит внутри, и сердце норовит то провалиться в желудок, то подпрыгнуть в горло. Жесткость сюртука под пальцами сминается легко, как пух.
— Повторите пожалуйста, — просит она, — неужели вы и правда верите, что я смогу вернуть себе паспорт?
— Вернете, если не станете поддаваться искушениям и впредь.
Ей нужно осознать эту грандиозную цель, которая в секунду меняет всё.
— Давайте войдем внутрь, — Анна с трудом разжимает кулак, перестает цепляться за казенное темное сукно. — Холодно ведь, а вы не одеты.
***
Как хорошо, что есть лаборатория, где можно укрыться в минуты душевных потрясений. Анна проявляет и снимки с гравировкой и те, что сделал Голубев на месте нового вскрытия автоматона, и только щелчки метронома, считающие выдержку, отбивают ритм ее сердца.
Щелчок.
Отчего она в этот раз поверила Архарову сразу, без сомнений?
Щелчок.
Возможна ли такое в действительности? Как узнать?
Щелчок.
Поднадзорных не берут на государственную службу.
Щелчок.
Если она станет человеком с паспортом, отец согласится ее увидеть?
Щелчок. Щелчок. Щелчок.
Со стоном Анна закрывает лицо руками.
Единственная дорога, которая приведет к настоящему помилованию, и правда пролегает через отдел СТО?
Извольте, Анна Владимировна, проявлять усердие и подчиняться уставу.
Сможет ли?
Или ее не признающая правил натура снова проявит себя?
Анна раздраженно роняет метроном и начинает нетерпеливо ждать Прохорова.
***
Он приходит ближе к вечеру, в руках — многочисленные свертки в руках.
— Готовы, Анна Владимировна?
Голубев ни о чем не спрашивает, а Петя догадывается, что речь идет о таинственной работе на Данилевского и весь вытягивается от интереса, однако не позволяет себе ни одного лишнего слова.
Анна идет вслед за старым сыщиком к пар-экипажу, и только там уже спрашивает:
— Что это за свертки, Григорий Сергеевич?
— Вещественные доказательства по разным делам, — отвечает он с явным удовольствием. — Соболя, хоть завтра на аукцион. Веер. А вот тут брошь в стиле рококо… Изъята у скупщика, который работал с могильными ворами. Ни в одном розыске не значится, владелец неизвестен. Есть серьги с александритами… Конфискованы у аферистки, обчищавшей провинциальных купчих. Вещи дорогие, редкие, но безродные. Данилевский, конечно, щедро платит, да только старинные бирюльки по лавкам искать — время надобно, а у нас лишнего нету.
— А что же модистка?
— Будет, будет модистка, не извольте беспокоиться. Только Анна Владимировна, придется принимать ее у меня на дому. Сами понимаете, дельце у нас посторонних глаз не терпит. А пока слушайте: вас зовут Анна Виннер, вы вдова коммерции советника Густава Виннера, совладельца торгового дома «Виннер и К˚», занимавшегося поставкой леса и пеньки. Ваш супруг скоропостижно скончался от апоплексического удара полгода назад в Риге.
— Надо думать, я настоящая? — Анна ловит из его рук пачку документов.
— Обижаете. Чтобы попасть в «Элизиум» липы мало. К счастью, у вас есть рекомендации… Мы, голубушка, свое дело знаем.
— Ну разумеется, — сухо подтверждает она.
***
Модистка только руками всплескивает, завидев Анну:
— До чего женщины себя изнуряют… милочка моя, это кто же вам наплел, что такая костлявость в фасоне!
— Ты, Пашенька, языком не молоти, — одергивает ее Прохоров.
Анна оглядывается по сторонам. Он живет бобылем, сразу видно, а флигель с выходом в сад выбран так, чтобы соседи носы не совали: кто приходит, кто уходит.
Комнаты с намеком на уют, но будто не завершенные. У окна, например, бесприютный столик, заваленный газетами, а стульев нет. На новехоньком козловом диване — старая шаль вместо покрывала. След женщины, которая тут больше не живет?
Зина убирает хорошо, вокруг ни пылинки, самовар сияет. Хорошо бы чаю, но приходится стоять в центре комнаты, позволяя себя оценивать.
Модистка отходит назад, разглядывая Анну задумчиво, достает из платяных коробок наряды.
— Вот, Григорий Сергеевич, как вы и велели — вычурно и черно. Посмотрите, какой бархат — богатый. Лиф с баской, чтоб бедра сделать пышнее. Рукава-жиго, плечики тощие прикрыть. Спинка на китовом усе, ибо модный силуэт — он и в трауре песочные часы требовать обязан. Корсет, чулки, перчатки…
— Прасковья Филатовна, успеете по фигуре подогнать?
Модистка усмехается.
— Можно подумать, от вас так просто избавишься. Раздевайтесь, барышня, примеряться будем.
Прохоров тут же выходит из комнаты. Оставаться без одежды в чужой гостиной — дико, но Анна решительно расстегивает пуговицы на воротнике.
А если Архаров все-таки врет ей? Поманил пряником, чтобы послушна была? Отчего же не позволил взглянуть на ее дело? Не хочет позволять Анне лишнего или есть, что скрывать?
Ах, отчего она так мало знает! Отчего не на что опереться?
Прохоров возвращается, когда Прасковья кличет его.
Анна мрачно взирает в зеркало, тяжелый парик со сложной прической оттягивает голову назад, еще больше подчеркивает бледность ее лица. В черном она выглядит злобной вороной, но Прохоров явно доволен.
Ее обвешивают украшениями, как ярмарочного коробейника, что торгует сразу с пяти подносов, увешанных бусами, лентами и побрякушками. Соболя мягко ложатся на плечи.
— Прочь, — холодно цедит Анна, когда Прохоров случайно наступает ей на подол. —
