и не расслаблюсь, поглаживая мою руку пальцами.
— Ты в порядке, моя принцесса? — спрашивает он меня, и я киваю. Не могу сейчас говорить. Язык распух от поцелуев. Кровавое кружево внутри моей шеи задерживается и дразнит измотанные очертания моей души. Киска мерцает от жара и удовольствия, сытая, но отчаянная, готовая закончить, но почему-то не находящая в себе сил остановиться. Я, покрытая потом, с набухшими сосками.
Я кладу руку Рюрика на свою грудь, и мы оба стонем. Он жестко разминает плоть, по-собственнически, как будто владеет мной. Что нормально. Я владею им, а он владеет мной. Это контракт, который мы только что заключили вместе.
Раздается звук, странное шуршание, и Рюрик замирает, плотнее прижимая крылья к бокам.
— Ваше Высочество, — бормочет самец Весталис, ставя поднос рядом с нашей кроватью. Он оставляет его прямо на полу, кланяется и отворачивается.
Мы с Рюриком смотрим вниз и видим пару влажных полотенец, бутылку, кажется, с лосьоном, немного еды и питья, а также полотенце для вытирания.
Хм.
С подавленным смешком Рюрик оглядывается через плечо и ждет, пока слуга уйдет.
— Что это было? — шепчу я, мое тело все еще обвивает его. Когда я двигаюсь, как будто пытаюсь разделиться, его зажимы сами по себе тянут меня назад, и я чувствую это странное ощущение, словно на конце его члена висит абордажный крюк, который цепляется за мои яичники. Я понятия не имею, что происходит, но это именно так и ощущается.
Я заставляю себя расслабиться, когда он снова поворачивается ко мне.
— Мои родители… слуга. — Он стонет и утыкается лицом мне в волосы, крепко обнимая меня и поглаживая пальцами, пока его губы осыпают поцелуями мою горячую, нежную кожу. — Они попытаются прийти снова.
— Как долго нам придется здесь оставаться, прежде чем мы сможем вернуться в нашу комнату?
Именно этого я по-настоящему хочу. Я хочу видеть радость, как он улыбается в свете звезд в нашей приватной комнате, я сверху, его руки на моих бедрах. Его зажимы могут сомкнуться на моих бедрах, пока я скачу на нем в небытие. О, и его рот на моей киске. Кусает мою гладкую внутреннюю поверхность бедра вампирскими зубами. Позволяет мне играть с его корематами и дразнить их. Валяться в его феромонах. Изучить каждый дюйм его тела.
Я выдыхаю.
— Восемь… или девять… земных часов. — Кажется, он не хочет этого признавать. Я закрываю глаза от этого откровения.
— Восемь или девять часов?
Я всерьез обдумываю это.
Мы застрянем вместе на всю ночь.
Я представляю, как мотыльки-дроны с шепотом перебирают лапками по стеклу снаружи окна.
Но даже со всей этой навязанной помпой от его родителей и его народа, он исполнил мои желания не раз, а дважды. Чтобы они все не видели меня голой. Чтобы они не видели, как мы трахаемся. Никто не смотрит на нас прямо сейчас.
Рюрик тянется за одним из полотенец, кладя его прохладную ткань мне на потный лоб. Он протирает мою кожу, проводит им по моей груди, животу, везде, куда может дотянуться. Все это время оно остается ледяным и приятно влажным. Только когда он кладет его обратно на поднос, я понимаю, что это густой пучок мха, а не полотенце.
— Воды? — спрашивает он, поднимая стакан и переводя взгляд с него на меня. Он опирается на одну руку, а в другой держит воду. Я изо всех сил пытаюсь приподняться на локтях, и он наклоняет стакан к моим губам, наполняя рот влагой. Все это время мы не сводим глаз друг с друга, и наши бедра тоже остаются сцепленными. Когда я снова устраиваюсь поудобнее, его зажимы жадно хватают мой таз. Рюрик стискивает зубы и бросает стакан на пол, не обращая внимания на то, что он разбивается вдребезги.
Он снова двигается на мне, внутри меня, поглаживая мой сосок нежными движениями своего гладкого пальца. Этого достаточно, чтобы втянуть меня в очередной цикл: трах, передышка, снова трах. Мы отдыхаем. Мы спариваемся.
Теперь я лежу на спине, раскинув руки, тяжело дыша и пытаясь вспомнить, что я здесь делаю. Точно. Спариваюсь с этим парнем, чтобы он мог стать королем. Чтобы он мог контролировать Ноктуиду. Чтобы я снова смогла увидеть Абраксаса. И Джейн. Чтобы я смогла отправить сообщение родителям. Чтобы его родители не взорвали всю мою планету в качестве возмездия.
Все это трудно вспомнить, когда наши тела соединены так, как сейчас.
Входит еще один слуга, чтобы оставить еще еды и убрать стекло, которое рассыпано по узкой полоске пола рядом с кроватью. За ней нет ничего, кроме кружева, звезд и крошечных пятнышек красных и белых мотыльков на стекле. Я слышу, как они перебирают лапками по нему, даже если не вижу их в данный момент. Стук, стук, стук.
— Убирайся, — рычит Рюрик, и звук его голоса оказывает огромное влияние и на меня, и на слугу. Он в ужасе. Я возбуждена. Я пытаюсь успокоить свою пару, поглаживая его пальцами, приподнимаясь, чтобы поцеловать его в подбородок.
— Все в порядке, Рюрик. Правда. Я умираю с голоду.
Он сверлит слугу взглядом, пока тот наконец не уходит, а затем снова переводит взгляд на меня. Если я собираюсь есть, ему придется меня кормить, и он это знает.
Поначалу все нормально. Потому что страсть между нами висит в воздухе, тяжелая, влажная и душная. Такая же первобытная, как и все, что я когда-либо испытывала с Абраксасом. Это заставляет меня скучать и по нему, и по Рюрику одновременно. Я этого совершенно не понимаю.
А затем он начинает кормить меня кусочками свежих фруктов, которые я не могу опознать. Он кладет прохладную сладость мне на язык, смотрит, как я глотаю, слизывает с меня вкус, очищает мои губы горячим движением своего языка. Так продолжается некоторое время, прежде чем я наедаюсь, и он расслабляется.
Потом мы просто лежим.
И тут до меня внезапно доходит, что я понятия не имею, кто этот парень.
Вообще.
Я не знаю его любимый цвет и боюсь спросить, потому что вдруг это какой-то инопланетный цвет, который я не могу видеть? Например, что если он видит вещи в совершенно другом спектре? Я не могу спросить, какой его любимый фильм, потому что даже если бы он мне ответил, я бы его не знала. Я не могу шутить про поп-культуру, потому что он меня не поймет.
— Твое сердце колотится, моя принцесса, — говорит он мне, отвернувшись, устроившись на красной подушке рядом с моей головой, которую он, по случайности, использует. Он не
