class="p">Комната, в которой мы находимся, имеет форму стеклянного колпака. Все стены и потолок — сплошное стекло. Кажется, что мы парим на платформе посреди космоса. У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю вверх, поверх лица Рюрика. Море мотыльков-дронов оседает на внешнем стекле волной, их лапки создают мягкий шелестящий звук.
Этот секс — это… типа, важное событие. И я бы хотела, чтобы это было не так. Я бы хотела, чтобы мы были одни в частном пространстве, чтобы никто не знал, занимались ли мы сексом и когда, если бы мы сами не решили им рассказать.
— Я не хочу, чтобы они смотрели, — выдыхаю я, зная, что прошу о многом.
Рюрик смотрит на меня сверху вниз, его лицо горит.
— Да, моя принцесса.
Он вбивает в меня бедра, и я вскрикиваю. Я бы хотела этого не делать. Но я кричу. Этот звук эхом разносится вокруг нас, пока я смотрю на наши соединенные тела на стеклянном потолке, наблюдая, как кроваво-красные отметины проступают в отражении на девственно белых крыльях Рюрика. Это выглядит как кружево. Я тоже чувствую это на своей спине: горячий цвет, отпечатывающийся как татуировка.
Парные узоры.
Рюрик сильно кусает меня, и я ахаю, мои бедра выгибаются ему навстречу. Это все, что его зажимы позволяют мне сделать, они фиксируются на моем тазу и крепко держат меня. Мы прижаты друг к другу так плотно, как только можем, и он прав: это больно, но совсем немного. Просто небольшое растяжение, но я знаю, что если я продышусь, то все будет хорошо. Я провожу руками по его гладким плечам и спине, к меху на верхней части его крыльев. А потом я вспоминаю кое-что интересное.
Те красные отметины, которые я видела, когда он был в душе в тот день, те, что у основания его позвоночника — я нахожу их пальцами.
Они набухают под моей рукой, но я почти не замечаю этого поначалу, потому что Рюрик отстраняется и сильно вылизывает рану на моей шее. Кровавое кружево стекает с кровати волной, по стенам, поднимаясь все выше, пока все внутренние поверхности в стеклянной комнате не оказываются покрыты им. Кокон из красного кружева, чтобы защитить нас.
Если я не могу видеть звезды, то я не думаю, что кто-то другой может заглянуть внутрь. Над нами висит красивый кружевной балдахин, создавая впечатление, что мы находимся внутри огромной палатки.
В комнате становится тихо, мы оба поворачиваемся и смотрим друг на друга.
Теперь нам негде прятаться. Все открыто и обнажено.
Рюрик садится, но его зажимы удерживают меня именно там, где они хотят меня видеть. Он использует две руки под моей задницей, чтобы помочь подтянуть меня вместе с ними. Пока я смотрю на него снизу вверх, вокруг его тела распускаются четыре красных отростка, словно я смотрю на ускоренную съемку роста растения. По два отростка с каждой стороны, всего четыре, похожие на красные хвосты. Их покрывают тонкие волоски, создавая впечатление перьев.
Рюрик сидит с этим красным веером между ним и его крыльями, как павлин. Он взъерошивает их сейчас, эти прекрасные крылья, и я снова чувствую этот запах. Его феромоны. Мед, капающий и горячий, скользящий по коже, который слизывают. Сладковато-пряный жар кардамона на языке во время поцелуя. Они бьют в меня с такой силой, что я кончаю. Вот так просто. Меня совершенно сбивает с толку внезапность этого.
Пока я тяжело дышу на спине, потея и находясь на полпути к неконтролируемым слезам, я точно знаю, что Рюрик действительно дал мне выбор в этом деле. Если бы он хотел заставить меня с самого начала, все, что ему нужно было бы сделать, это распустить эти хвосты и обдать меня своими феромонами. И все.
Теперь я бессильна отказать ему в чем-либо.
Он снова опускается на меня, опираясь на ладони по обеим сторонам от нас, и тоже тяжело дышит. Его темные глаза закрыты, окровавленные губы слегка приоткрыты.
— Эта следующая часть тебе не понравится, — он звучит так, словно ему жаль. Я ему верю. Он снова приоткрывает эти великолепные глаза и смотрит на меня. — Это будет больно, моя принцесса. И будут вещи, которые я сделаю и которые я не смогу контролировать. — Его лицо смягчается. — Это биологические функции, которые даже мы не до конца понимаем.
Эти разрушители планет, живущие в космосе, чего-то не понимают? С трудом верится.
А потом накатывает боль.
О, Боже мой.
Мне так больно, что спина выгибается дугой, и я бессознательно пытаюсь вырваться. Эти зажимы смыкаются еще сильнее и снова сталкивают наши тазы вместе. Рюрик утыкается лицом в изгиб моей шеи, целуя меня вместо того, чтобы кусать.
Я обвиваю его руками и пытаюсь продышать эту боль. Со слезами теперь другая история: они текут от боли, а не от удовольствия. Но пока я моргаю, сквозь них, острота боли начинает угасать. В пояснице появляется ноющая боль, похожая на очень сильную менструальную спазму.
Я выдыхаю.
Я знаю, что он делает.
Яйцеклетки. Его ДНК. Прямо как говорил офицер Хит.
Блядь.
Понимание того, что происходит, вызывает во мне две противоположные реакции одновременно. Одна половина меня встревожена, расстроена и обеспокоена — несмотря на заверения Абраксаса — тем, что Рюрик возьмет контроль над любым ребенком, который мог бы быть у меня с моим партнером-драконом. А другая половина меня… впечатлена. Идеальный акт.
Один трах. Все его дети. Как же это… по-мужски с его стороны.
Это биологическая находка для любого вида.
Я выдыхаю и запускаю руку в его волосы, чтобы притянуть его лицо к своему.
— Мне жаль, — снова говорит он мне. И он действительно так думает. Он говорит серьезно, но ему это нравится. Чувственный изгиб уголков его губ, полуприкрытые глаза, то, как он опускает губы к моим волосам и целует меня в макушку. Он держит меня вот так, пока это происходит. Десять минут, может быть. Или пятнадцать.
К тому времени у меня уже все болит по другим причинам. Мои бедра ерзают в зажимах Рюрика, и он издает резкий, удивленный звук.
— Тебе не больно? — спрашивает он, словно ожидал, что эта часть процесса продлится гораздо, гораздо дольше. Он никогда не уточнял, а я забыла спросить. Я ненавижу Аврил.
— Уже нет, — признаюсь я, и тогда он опускается губами к моим. Он намного выше, поэтому ему приходится выгибать спину дугой, крылья накрывают нас, как ткань по обеим сторонам. Я тоже откидываю голову назад, чтобы потянуться навстречу поцелую.
А затем наши губы
