и застучала зубами от страха. И от холода, который медленно проникал под пальто. А я ведь ещё вынарядилась на этот глупый ужин... платье тонкое, совсем не греет, а подол его давно набряк, испачкался и только мешался под ногами.
Обрежу, — мрачно хмыкнула я. У меня теперь и нож, и револьвер. Правда, последний для меня как мёртвому припарки, но всё лучше, чем в руках противного мужика.
Чей очередной стон привёл меня в чувство. Подхватив палку, я посмотрела, в какую сторону был повёрнут экипаж, и заковыляла в противоположную. Мы ехали из Москвы, значит, сейчас я возвращаюсь в неё.
Жаль, я понятия не имела, как долго находилась взаперти и сколько километров — вёрст! — мы преодолели. Шла я медленно, как черепаха, а в какой-то момент поняла, что по лицу текут слёзы обиды и боли. Уже запоздало подумала, что можно было вернуться и связать лошадиной упряжью страшного мужика. Все мы хороши задним умом.
Но я не была уверена, что рискнула бы спуститься к нему ещё раз. Тем более, когда он начал стонать и приходить в себя. А духу причинить ему вред у меня всё равно не хватило бы.
С трудом перебирая ноги, я ковыляла по разбитой, ухабистой дороге, пока в один миг даже воздух не задрожал от пронзительного, яростного крика, который пробрал меня до костей, и лесное эхо донесло до меня вопль.
— В-Е-Е-Е-Е-РА-А-А-А!
И я поняла, что должна идти быстрее!
Глава 54
Князь Урусов
Пока мы тряслись в экипаже, направляясь к Хитровке — телеграмма в Тверь уже была благополучно отправлена — я думал, не следует ли навестить невесту и выяснить, не имеет ли она отношения к случившемуся. Если бы только можно было разорваться и присутствовать в двух местах одновременно.
Из экипажа мы вышли за пару улиц до начала Хитровки и немного прошли пешком. Я не хотел рисковать кучером и лошадьми. Их могли украсть, его — ограбить и ударить по голове. А ночь только начиналась, и нам многое нужно было успеть сделать.
Давыдов упрямо шагал рядом и хмуро оглядывался, постоянно поправляя воротник плаща.
— Что за отбросы… — скривился он, когда мы проходили мимо мадмуазелей, предлагавших вполне определённые услуги.
— Говори тише, — велел я сквозь зубы. — Не хватало ещё сейчас нарваться на их «кота»*.
Михаил бросил на меня странный взгляд, но я не стал пояснять.
Хитровка встретила нас густым запахом дыма, кислого пива и человеческого пота. Узкие переулки, облупившиеся дома, чёрные дыры подворотен — всё это было привычным пейзажем московского дна. В резком свете керосиновых фонарей мелькали лица. Слышались глухие окрики, женский смех, гулкие шаги по деревянным настилам.
Мы проходили всё глубже в хитровские переулки. Давыдов, нервно косясь по сторонам, всё плотнее закутывался в плащ, а я лишь прибавлял шагу.
— Куда мы, собственно, идём? — спросил он, когда впереди мелькнул красноватый отсвет фонаря и донёсся гулкий звон посуды.
Я криво усмехнулся.
— В «Каторгу».
— В каторгу?!
— В трактир, — пояснил я сухо. — Но, по сути, ты не так уж ошибся. Там сидят такие же ссыльные и каторжные, только беглые или условные.
Я вспомнил, как впервые оказался там по делу: дверь, из которой валил пар, гул голосов, хриплая гармошка, перемежаемая женским визгом. И всё это сопровождалось сдавленными воплями, когда в углу очередные отчаянные с ножами в руках выясняли, кто сегодня не попадёт домой.
Мы свернули к невзрачному одноэтажному строению. Дверь приоткрылась, и в лицо дохнуло перегаром, жаром, дымом. Внутри кто-то тянул дикую песню, перебиваемую хохотом и звоном бьющейся посуды.
— Чёрт возьми… — пробормотал Давыдов, морщась. — Ты уверен, что нам сюда?
— Уверен.
Я толкнул дверь и вошёл первым, чувствуя на себе десятки взглядов. Каторжане, воры и налётчики, «коты» с марухами*, фраера... Так и представлял выпуск утренней газеты, если бы, на свою беду, здесь нашёлся газетчик. Только вот такие в подобных заведениях не задерживалась, так что я мог быть спокое.
Я шагал уверенно, не останавливаясь и не смотря по сторонам. Нашёл свободный стол у стены и шумно, вальяжно опустился на лавку, ударил ладонью по столешнице. Давыдов повторил в точности и небрежным движением скинул плащ. Вот и хорошо. Быстро привык и втянулся.
Не успели мы обменяться ни словом, как рядом возник долговязый парень в коротком пиджачке. Лицо худое, глаза прищурены, в уголках рта застыла ухмылка.
— Господа, — протянул он, — по адресу ли пожаловали? Тут у нас не гостиница.
Я посмотрел на него.
— Я князь Урусов, слышал о таком?
Незнакомец растянул тонкие губы в оскале. Он облокотился на стол, почти нависая надо мной, и сказал с издёвкой.
— Ты уж прости, добрый человек, но нынче князей как грязи развелось.
— Если сам не знаешь, иди спроси у умных людей, а не рожу криви, пока по башке не стукнули.
Долговязый прищурился, и ухмылка у него стала жёстче.
— Про Язуское дело слышал? — спросил, не дав ему договорить. — Я их всех защищал. Так что ступай и скажи, что князь Урусов ищет Барина. По делу. Срочно.
Парнишка моргнул, и улыбка сползла с его лица.
— Слыхал… — буркнул он уже совсем другим тоном. — Тогда ясно. Извиняй, не признал сразу.
Он даже прижал кепку к груди и добавил шёпотом.
— Я мигом Барина позову.
Сунув руки в карманы, он растворился в дыму и гвалте.
Давыдов наклонился ко мне, не отрывая взгляда от его спины.
— Что за «яузское дело»?
— Потом, — коротко ответил я.
Вера была полна загадок. Ладно я, присяжный поверенный, общался и знаю хитровский сброд. Но она?..
Долго нас ждать не заставили. Не прошло и нескольких минут, как к столу подошли сразу трое. У одного из-под сдвинутого набекрень котелка выглядывала лысина, он был одет в тёмно-зелёный сюртук с длинными полами, а в руках вертел трость с набалдашником. За ним шёл мужчина помоложе в узких брюках с лампасами, бархатном пиджаке цвета тёмного вина и с пёстрой косынкой на шее. Он лениво покусывал щепку, но глаза у него бегали по сторонам, точно у ястреба, высматривающего добычу. Позади них шагал третий — плечистый детина с бритым затылком и шрамом на щеке. На нём был грубый кафтан, подпоясанный ремнём.
Они остановились у нашего стола. Лысый слегка приподнял котелок, будто шутливо приветствуя,
