– проговорил доктор Дормер, и его голос приобрел странную ритмичную интонацию, почти заклинательную. – Мисс Рэвенкрофт, фокусируйтесь. Ведите свет от капсулы к самому большому кристаллу в левом желудочке. Медленно.
Я вдохнула, выдохнула, пытаясь сосредоточиться, и уставилась на тот ужасный ледяной сталагмит, росший внутри сердца. Представила, как теплый янтарный свет из капсулы в руке Дормера тянется тонкой невидимой нитью.
– Ведите, – снова сказал доктор, и я повела взглядом от капсулы к кристаллу.
Дормер двинул спицей. Он не касался тела – водил раскаленным кончиком в воздухе, в сантиметре над кожей, повторяя траекторию, которую задавал мой взгляд. Там, где проходил кончик, иней на коже таял, обнажая синевато-бледную плоть. А внутри, в глубине, самый кончик ледяного шипа начал размягчаться – не таять каплями, а именно размягчаться, терять четкие границы, становясь мутным, как подтаявший лед.
Это было гипнотизирующее зрелище, страшное и прекрасное одновременно – работа ювелира, творящего на живом замерзающем материале.
– Хорошо. Теперь следующий. Меньший, у верхушки, – команды доктора Дормера были тихими, но четкими.
Мы работали почти час, медленно и кропотливо. Мой взгляд вел раскаленную спицу от кристалла к кристаллу. Иногда доктор Дормер просил меня усилить тепло – и я изо всех сил погружалась в летнее воспоминание, запах хлеба и звук дождя. Тогда янтарный свет капсулы пульсировал ярче, и лед подчинялся.
Но чем больше льда мы плавили, тем холоднее становилось в комнате. Высвобождающаяся энергия холода витала в воздухе, оседая инеем на наших ресницах и волосах. Я дрожала всем телом, несмотря на рукавицы и теплый халат. Руки Дормера, державшие инструменты, оставались спокойными как скала, но я видела, как мелкая дрожь пробегает по его телу под тонкой тканью сюртука.
Наконец, последний, самый маленький кристалл в правом предсердии потерял свою остроту и растаял.
– Теперь имплантация, – проговорил доктор, и его голос звучал хрипло от напряжения. Он отложил спицу и взял странный инструмент, похожий на длинный тонкий пинцет с закругленными концами, и аккуратно поместил в него светящуюся капсулу. – Мисс Рэвенкрофт, вам нужно будет подсветить путь. Направьте все ваше внимание на точку здесь, – он свободной рукой указал на участок груди чуть ниже и левее самого сердца. – Представьте, как там появляется теплое, пульсирующее пятно, это место для искры.
Я собрала последние силы. Воспоминание уже потускнело, стало далеким, но его суть, запертая в капсуле, отзывалась внутри меня слабым эхом. Я сфокусировалась на указанной точке, представляя, как там загорается крошечное доброе солнышко.
Доктор Дормер приставил кончик пинцета к коже, и плоть расступилась, как вода, позволив блестящей капсуле мягко погрузиться внутрь. На поверхности не осталось ни ранки, ни шрама, только слабое янтарное свечение, просвечивающее сквозь кожу на мгновение, а затем угасшее.
Как только капсула заняла свое место, что-то изменилось. Ледяной свет, исходивший от сердца лорда Фэйргрэйва, дрогнул. Мерцание кристаллов, которые мы не до конца расплавили, стало менее агрессивным, а сердцебиение участилось. С раз в тридцать секунд – до раза в двадцать, пятнадцать, десять.
Ритм был еще ненормально медленным, но это уже был ритм живого человека, а не заведенных ледяных часов.
От тела больше не пронизывающий могильный холод. Иней на стенах перестал нарастать.
Доктор Дормер отложил инструмент и, впервые за всю операцию, позволил себе опереться о край стола. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта клубами.
– Все. Шунт установлен, – выдохнул он. – Искра будет пульсировать в такт собственному сердцу, и оставшийся лед постепенно оттает. Это займет недели, может, месяцы, но процесс пошел.
Я не удержалась и тоже облокотилась о холодную стену, чувствуя, что ноги подкашиваются. Измотанность была тотальной, не только физической, но и какой-то душевной – как будто я отдала кусочек своей жизни незнакомому замерзшему человеку.
Вдруг лорд Фэйргрэйв пошевелил пальцами. Лед на них осыпался, как хрупкое стекло. Потом его веки дрогнули. Он не открыл глаза, но из его полуоткрытых губ вырвался тихий, хриплый звук.
И в этом стоне была настоящая боль, которая прозвучала в первый раз. Боль, которую он теперь не прятал.
Доктор Дормер внимательно посмотрел на лорда Фэйргрэйва, затем кивнул.
– Отлично, защита ломается. Теперь придется прожить свое горе, – произнес он. – Он справится.
Ко мне подступила странная смесь чувств: облегчение, опустошение, гордость и легкая иррациональная зависть к тому, что частичка моего счастья теперь навсегда останется внутри этого человека.
Дверь в ледяную палату скрипнула. Вошла медсестра, весла одеяла с подогревом.
– Доктор, вас срочно ищут в приемном покое, – сказала она, бросая на меня быстрый оценивающий взгляд. – Женщина, истерический паралич после семейной ссоры. Подозревают Петрификацию гнева.
Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, потом выпрямился, снова превратившись в собранную невозмутимую машину.
– Приготовьте палату номер семь. Мисс Рэвенкрофт, идемте. Отдыхать будем потом.
Он уже повернулся к выходу, но я не двинулась с места. Смотрела на лорда Фэйргрэйва, на слабое, едва уловимое пятно тепла там, где под кожей лежала искра с моим воспоминанием.
– Доктор Дормер, – позвала я тихо.
Он обернулся, слегка подняв бровь. Доктор Дормер не показывал недовольства, но я все равно ощутила его тени.
– У меня останется мое воспоминание? Или оно ушло навсегда?
Доктор замер, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие и понимание.
– Никуда оно от вас не денется, мисс Рэвенкрофт, – снисходительно объяснил он. – Вы отдали не само воспоминание, а его эмоциональный отпечаток. Чувство абсолютного счастья станет немного слабее в вашей памяти. Потускнеет.
Я кивнула и пошла за доктором Дормером в зеленые коридоры, навстречу новой пациентке. Тело было тяжелым и чужим, в висках стучало, но внутри, рядом с усталостью и опустошением, теплился маленький упрямый уголек.
Я сделала важное и нужное дело. Я снова помогла человеку – и отдала бы все свои счастливые воспоминания, чтобы и дальше спасать людей.
Возможно, доктор Дормер так и поступал. Иначе, куда подевались все его счастливые воспоминания?
Глава 4
От ледяного склепа лорда Фэйргрэйва мы с доктором Дормером перешли в палату номер семь. Контраст был не просто разительным – он бил по чувствам, как удар хлыста. Если в подвале царила морозная, немая тишина, то здесь воздух буквально гудел от невысказанных слов и невыплеснутых эмоций.
Пациентка, миссис Ивонна Блэквуд, лет сорока, лежала на койке в неестественно прямой позе. Руки с неправдоподобно прямыми пальцами лежали вдоль тела, челюсти были сжаты так
