плотно, что мышцы на скулах выпирали буграми. Глаза были широко открыты, зрачки сужены, взгляд устремлен в потолок – неподвижный, не моргающий.
Но самое странное было в ее коже. Она приобрела нездоровый, землисто-серый оттенок и странную текстуру – не гладкую, а слегка шероховатую, будто присыпанную тончайшей пылью мрамора.
– Петрификация гнева, – констатировал Дормер, осматривая пациентку с отстраненным интересом патологоанатома, которому представили редкий экспонат. – Одна из самых наглядных психосоматических материализаций. Проявляется после сильной, яростной ссоры, чаще всего с близким родственником, когда гнев был подавлен и загнан внутрь. Не имея выхода наружу, он начинает кристаллизоваться в теле человека.
Я стояла рядом, все еще не оправившись от работы с ледяным сердцем. Собственное тепло, отданное в искру, сменилось внутренней дрожью. Я смотрела на застывшую женщину и пыталась настроить зрение, как меня учили – увидеть не форму, а суть.
И постепенно, сквозь усталость, это стало получаться. Вокруг миссис Блэквуд не было никакого светящегося сгустка или черного пятна. Вместо этого ее аура, если это можно так назвать, казалась каменистой. Плотной, непроницаемой, состоящей из миллионов мельчайших острых осколков. Они были окрашены в грязно-красный и серо-коричневый цвета. От тела исходило ощущение глухого тяжелого давления, будто на груди лежала каменная плита.
– С медицинской точки зрения, – продолжал Дормер спокойным тоном лектора за кафедрой, – это резкое повышение мышечного тонуса до состояния, близкого к кататонии, но с элементами окаменения тканей. Начинается с гипервентиляции и спазма периферических сосудов во время ссоры. Если эмоция не находит выхода, спазм не отпускает. Кровь буквально застаивается в капиллярах. Происходит микроскопическое отложение солей кальция и других минералов на мышечных волокнах и в межклеточном пространстве. Тело, образно говоря, начинает превращаться в статую собственного невысказанного гнева.
Миссис Блэквуд и правда была похожа на статую. Я покосилась в сторону доктора Дормера – он выглядел отстраненным и спокойным, и я невольно задумалась, чего стоит это спокойствие.
– Сначала страдают мелкие мышцы – лица, кистей, шеи, – продолжал он. – Затем процесс идет глубже. Если не вмешаться, петрификация может затронуть диафрагму – и тогда наступит смерть от удушья. Затронет сердечную мышцу – будет остановка сердца. Удивительно эффективный способ самоубийства, при котором виноватым можно назначить кого угодно, кроме себя.
Он говорил об этом так спокойно, что по моей спине пробежали мурашки от этой хирургической беспристрастности. Возможно, в мире проклятий и материализованных эмоций такая холодная рассудочность была единственным спасением.
– Кто... с кем она поссорилась? – спросила я.
– Со своим взрослым сыном, – ответил Дормер, наклоняясь, чтобы проверить реакцию зрачков пациентки на свет карманного фонарика на артефакте. Реакции не было. – Из-за наследства и его невестки. Ссора была громкой, прислуга слышала обвинения в неблагодарности и предательстве. Сын, по свидетельствам, вышел, хлопнув дверью, а миссис Блэквуд осталась в гостиной. Через час ее нашли вот в таком состоянии. Попытка дать ей воды привела лишь к тому, что жидкость стекала по неподвижному лицу. Она не может глотать.
– И что можно сделать? – во мне снова зашевелилось любопытство, пересиливая усталость. – Разбить камень?
– В прямом смысле нет. Можно попытаться растворить его изнутри. Но для этого нужен катализатор. Противоположная эмоция. Сильное, искреннее чувство, способное пробить эту каменную скорлупу. Чаще всего это раскаяние. Или прощение.
Доктор Дормер выпрямился и посмотрел на меня, словно хотел понять, справлюсь ли я.
– Ваша задача, мисс Рэвенкрофт, будет сложнее, чем с лордом Фэйргрэйвом. Вам нужно не просто увидеть структуру, но и найти в этом каменном монолите трещину. Точку, где гнев еще не до конца затвердел, где под ним скрывается обида или боль. Туда мы попробуем ввести антидот.
– Антидот? У вас есть склянка с эликсиром прощения? – поинтересовалась я.
Уголок рта доктора Дормера снова дрогнул.
– Да, есть, – ответил он. – Слезы истинного раскаяния, собранные в момент их проливания и стабилизированные особым заклинанием. Эссенция сожаления.
И доктор Дормер достал из внутреннего кармана сюртука маленький флакон из темно-фиолетового стекла. Внутри что-то слабо переливалось, как жидкий жемчуг.
– Проблема в том, что если ввести ее не в ту точку, она не растворит гнев, а, наоборот, запечатает его навеки, превратив пациента в настоящую статую. Поэтому нам нужна ваша чувствительность. Найдите трещину.
4.2
Я подошла ближе к койке. Запах от миссис Блэквуд был странный – пыльный, сухой, с горьковатым оттенком, как от разбитого горшка с землей.
Я закрыла глаза, отбросила посторонние мысли, пытаясь прочувствовать то каменное поле, что окружало ее. Оно было плотным, однородным. Но, всматриваясь глубже, я начала различать едва уловимые колебания. Где-то в области горла плотность была чуть выше – там застыл крик. В сжатых кулаках каменели сгустки слепой ярости.
А вот в районе сердца все было иначе, будто камень там был не гранитный, а известняковый, пористый. И сквозь эти невидимые поры сочилось что-то другое – не красное и коричневое, а тускло-синее.
Обида. И глубже пульсировала черная, липкая печаль. Одиночество.
– Здесь, – прошептала я, указывая пальцем на область чуть левее грудины, не касаясь тела. – Там не гнев, а обида и грусть.
Дормер кивнул, удовлетворенный.
– Логично. Гнев часто всего лишь броня. Вскрываем броню.
Он взял другой инструмент – не раскаленную спицу, а нечто вроде тончайшей полой иглы из хрусталя, и осторожно вставил в нее капилляр с эликсиром из флакона.
– Направляйте, – приказал доктор. – Сфокусируйтесь на этой точке слабости. Представьте, как хрустальная игла находит именно эту пору в камне.
Я сконцентрировалась, изо всех сил удерживая в фокусе ту зыбкую сине-черную зону под каменным панцирем. Дормер начал движение. Игла в его руках не колола кожу, а, казалось, растворяла ее на своем пути, проникая внутрь без кровотечения и следуя за направлением моего внимания.
Это было невероятно тонкое вмешательство – не грубая хирургия, а скорее алхимическая инъекция.
Когда кончик иглы достиг цели – я почувствовала это как легкий щелчок на энергетическом уровне, Дормер нажал на поршень. Жемчужная жидкость медленно проникла внутрь.
Первые секунды ничего не происходило. Потом миссис Блэквуд резко, всем телом дернулась. Раздался звук, похожий на тихий хруст – не костей, а будто ломающегося сухого гипса. Землистый оттенок кожи начал отступать от точки инъекции, как круги на воде, только наоборот – к периферии возвращался нормальный, пусть и болезненно-бледный, цвет.
Спазм челюстей ослаб. Миссис Блэквуд издала хриплый, долгий выдох, а затем
