тело все еще подрагивает от непроизвольных спазмов — отголосков удовольствия, которое я заставил ее испытать. Не из-за боли, а из-за желания, которое она во мне пробудила. Я не собирался к ней прикасаться, ведь я никогда не позволял себе оседлать человека. Я всегда считал их хрупкими и маленькими созданиями; мне казалось, что их плоть разорвется от одного моего прикосновения.
Но эта самка спровоцировала меня. Меня уже много эпох не призывали люди, и когда я оказался перед ней, распростертой на полу словно подношение, я был удивлен. А это случается крайне редко, учитывая, что людям почти никогда не удается меня удивить.
Я всегда видел одни и те же черты в каждой душе, которую переправлял от Южных Врат Дуата до Чертога Истины, где вершится суд над душами. Но странная жрица меня удивила. Сначала тем, что сбила с толку мои чувства запахом, исходящим от ее тела, ведь я чуял ее течку; а затем — своим подношением.
Я закрываю глаза и принюхиваюсь. Я все еще чувствую запах крови от потерянной девственности: горячий, железистый и абсолютно сладкий из-за того, что он смешался с запахом течки.
— Ты даже не представляешь, что натворила, маленькая смертная… — бормочу я, проводя когтями по изгибу ее подбородка и убирая прядь волос, чтобы рассмотреть ее. — И, если быть до конца откровенным, даже ты, Мортеус, не знаешь, что натворил.
Я издаю рык, все еще чувствуя, как мое семя вытекает из нее прямо на мой член.
Снова смотрю на нее, совершенно обнаженную после того, как я разорвал ее платье, и замечаю, что след от моей руки на ее шее постепенно теряет свое золотое сияние. Человеческая самка отдалась мне в качестве подношения, она пролила ради меня кровь, и это приковало меня к ней сильнее, чем любые священные слова, которые она могла бы произнести; и я принял ее, что делает ее моей.
— Теперь ты моя, жрица, — рычу я, опуская лицо к ее макушке и потираясь об нее мордой, вдыхая ее запах, который мне безумно нравится. — Мое подношение. Моя спутница. И, вероятно, мой личный хаос, когда другие боги узнают, что я сделал человека своей спутницей.
Когда жжение охватывает кожу на моем члене, я чувствую эту связь, которая ясно дает понять, что я отмечен ею. Ее имя высечено иероглифами, скрепляя печатью то, что я принадлежу ей, как ее спутник.
— Мортеус…
Опускаю взгляд и смотрю на ее лицо. Мое дыхание становится тяжелым, когда ее полуоткрытые губы произносят мое имя тихим, почти неслышным шепотом. И почему-то, по какой-то проклятой причине, которую не поняли бы даже боги суда, я чувствую, как нечто, что я всегда считал мертвым, не существующим в моем естестве, начинает вибрировать, когда я слышу, как она зовет меня по имени.
Как будто мое имя всегда принадлежало ей, и это трахает мне мозг сильнее, чем плотское удовольствие, которое я с ней разделил.
Я рычу от нарастающего давления в груди, когда тяжесть моей божественности обрушивается на меня вместе с осознанием: мое сердце забилось ради человека.
Ра предупреждал нас. С той самой эпохи, когда мы были созданы, он провозгласил, что боги не должны ложиться со смертными. Но моя жрица предложила мне свое тело и свою кровь, и я согласился, привязав себя к ней. Теперь я больше не могу ее оставить, ведь ее имя высечено на моем теле, а значит, я больше никогда не пожелаю и не позволю прикоснуться к себе ни одной другой самке, кроме нее.
Осторожно вытаскиваю свой член, и ее тело содрогается в очередном непроизвольном спазме. Отодвигая ее бедра назад, я мягко сжимаю их, потому что должен быть уверен, что ей не больно.
Жар ее плоти все еще окутывает мой член, и я использую все свои силы, чтобы извлечь его наружу, хотя он так отчаянно хочет остаться. Клещи когтей отпускают ее, снова втягиваясь в мою мошонку.
— Проклятье… — рычу я, глубоко вдыхая и чувствуя, как ее сладкий запах опьяняет воздух. — Такая хрупкая и крошечная, моя человеческая жрица. И теперь… она моя.
Просовываю руки под ее тело и бережно поднимаю с пола. Ее голова падает мне на грудь, а волосы прилипают к моей горячей коже. Я смотрю на потолок храма, в котором мы находимся, и вижу, что грань между мирами и золотой свет всё ещё танцуют наверху. Однако я уже чувствую, как эхо Дуата зовет меня.
Души шепчут, жаждая своей переправы. Врата скоро откроются, и мне нужно забрать ее до того, как боги узнают, что я натворил.
— Теперь ты принадлежишь Подземному миру, — низко шиплю я ей в лоб, почти благоговея перед своей жрицей. — Обещаю, ты никогда не пожалеешь о своем подношении. В моих владениях ты в безопасности, жрица. В безопасности в моей постели, под моей защитой.
Делаю глубокий вдох и поднимаю голову, крепко удерживая ее на руках. Затем шагаю во тьму, которая разверзается расщелиной прямо перед нами.
Открывается проход в Дуат, и Подземный мир признает владыку Южных Врат, заставляя меня почувствовать перемену воздуха и нарастающий жар.
И со спящим отмеченным подношением на руках я прохожу через врата вечности, забирая с собой единственную смертную, которую осмелился назвать своей.
Глава 4
Бог
Эвелин Д’Анджело
Я просыпаюсь от того, что мое сердце бешено колотится — так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Моя кожа горит, пылает, словно в лихорадке, а грудь ноет от боли. А между бедер я чувствую непрекращающийся жар, внутренние мышцы моей киски болят и пульсируют.
Медленно открываю глаза, ожидая увидеть белый потолок музея или даже больничные лампы, на случай если я действительно впала в кому. Однако мой взгляд натыкается на нечто совершенно непохожее на потолок. Это небо. Небо, которое не является небом. Это не то небо, к которому я привыкла. Я вижу красные звезды, танцующие надо мной посреди почти жидкой тьмы.
Я глубоко вдыхаю воздух, густой и ароматный, пропитанный миррой, и пряности наполняют мои легкие. Затем я с трудом сажусь и чувствую, как пульсирует всё мое тело. Но это не боль, а почти невыносимая слабость, которая в то же время приятна и заставляет меня чувствовать себя так, словно я провела целый день в спортзале, убиваясь на тренировках.
Я закрываю глаза и тру веки, охваченная пульсирующим внутри меня замешательством.
— Что… что со мной случилось? — бормочу я, вздыхая и опуская руки на
