нужно выбираться отсюда, чтобы мы могли поработать над этим и заняться таким горячим сексом.
И снова прикоснувшись губами к его рту, она задержалась, слегка водя ими взад и вперед.
Уркот крепко поцеловал ее в ответ, закрыв глаза и напевая, и притянул ее ближе. Действительно, его полуденное солнце. Она так легко прогнала тени в его сердцах, загнала их обратно в ямы, из которых они выползли.
Стеснение в его груди ослабло, а вместе с ним и дыхание.
— Я отведу тебя домой, Келли.
— Пока я с тобой, я дома.
Его сердечная нить задрожала при этих словах. Такой простой и мощный способ описать то, что он чувствовал, выразить эти сложные, глубокие эмоции. Присутствие Келли заставляло его чувствовать себя как дома так, как никогда раньше. И он делал то же самое для нее.
Когда он уходил в Такарал, в его груди зияла пустота — столь безмерная, что она не могла поместиться внутри него. Он осознавал каждое мгновение, проведенное вдали от Калдарака, и те восьмидни ощущались как самые долгие в его жизни.
Он не понимал причины этого чувства, пока не вернулся в Калдарак и снова не увидел Келли. До тех пор, пока он не был благословлен красотой ее улыбки и радостью ее смеха.
Только тогда эта боль утихла, эта пустота заполнилась.
У людей был другой способ выразить все эти чувства, еще более простой, чем слова Келли. Уркот слышал, как Айви и Кетан говорили это друг другу, слышал, как Рекош и Ахмья делали то же самое.
Уркот открыл глаза и поднял голову, встретившись с ней взглядом. Он поднес руку к ее лицу, обхватив ладонью щеку.
— Я люблю тебя, Келли.
Он никогда не говорил более правдивых слов. Никогда не говорил с такой уверенностью, с такой горячностью.
Улыбка Келли была широкой и лучезарной, в то время как в ее глазах блестели слезы.
— Я тоже тебя люблю.
Уркот издал низкую, глубокую трель, поглаживая ее щеку тыльной стороной когтя. Было трудно отвести от нее взгляд. Его прекрасная пара, его Келли, его полуденное солнце, его сердечная нить.
И все же он отвел от нее взгляд, глядя поверх камнепада на раздавленный им скелет. Воспоминания пронеслись в его сознании, но не захватили его: присутствие и прикосновения Келли сдерживали их.
— Я многих потерял в туннелях, — наконец сказал он низким и хриплым голосом. — И друзей, и родственников. Я видел, как на них падали камни, слышал их крики, видел, как они умирали. И каждый раз я задавался вопросом, что я мог сделать, чтобы спасти их. Задавался вопросом, почему я выбрался, когда они не смогли. Я слишком хорошо знаю эти опасности, и все же я спускаюсь в туннели снова и снова, надеясь избавить других от подобной участи. Вот почему я не хотел, чтобы ты приходила. Я слишком многих потерял в местах, подобных этому. Но потерять тебя, Келли? — он повернул к ней лицо, и дрожь пробежала по его телу. — Я бы этого не пережил.
— О, Уркот… — она обвила его руками, крепко прижимая к себе. — Мне так жаль. Я не знала, — она нежно потерлась щекой о его грудь. — Но я рада, что пришла навестить тебя. Я рада, что я здесь с тобой, что ты здесь не один. Если бы я не пришла, если бы ты не оттащил меня от остальных… Ты тоже мог умереть.
Он был настолько сосредоточен на движении вперед, на том, чтобы не думать о случившемся и о том, что могло бы случиться, что ему даже в голову не приходило то, что она сейчас сказала.
Ее присутствие спасло его.
Уркот прерывисто вздохнул и крепче прижал ее к себе.
Формирователь, укрой нас. Защитник, огради нас. Копатель, проводи нас домой.
Чем скорее они выберутся из этого места, тем скорее смогут начать ту жизнь, к которой оба стремятся. Тем скорее он сможет насладиться своей парой без всех этих опасностей и беспокойств.
Они с Келли отодвинулись друг от друга, и, несмотря на необходимость двигаться дальше, он обнаружил, что его внимание снова переключилось на останки тернового черепа. Что-то было рядом с одной из костяных рук, что-то, не похожее на камень или кость врикса.
Наклонив голову, Уркот присел и стряхнул пыль с предмета.
Несмотря на то что он был изношен и потускнел от времени, Уркот сразу понял, что за предмет перед ним — рог ятина, которому придали форму кирки. Стертый кончик указывал на то, что им часто пользовались. От шелка, которым, должно быть, она крепилась к деревянной рукояти, остались только истрепанные нити, от самой же рукояти не осталось и следа. Он не знал, сколько времени должно было пройти, чтобы дерево сгнило, но чувствовал, как на него давит тяжесть бесчисленных лет.
Насколько он знал, терновые черепа не были склонны прорывать глубокие туннели, в отличие от теневых охотников. Он не мог с уверенностью сказать, всегда ли это было правдой. Но не похоже, чтобы этого тернового черепа притащили сюда странники духа — похоже, он прокладывал туннель. Был копателем.
Это означало, что поверхность должна быть рядом.
Еще одним доказательством этого были шкуры в улье странников духа и туши, принадлежавшие зверям джунглей, что несла охотничья партия.
Уркот не мог предположить, как глубоко они с Келли спустились, как далеко ушли, но они должны были быть близки к выходу.
Поднявшись, он шагнул обратно к Келли и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке.
— Пойдем, самка. Давай найдем путь домой.
Она улыбнулась и кивнула.
— Давай убираться отсюда к чертовой матери.
Бок о бок они вернулись в главный туннель. Только сейчас Уркот заметил многочисленные признаки того, что этот проход был расширен руками вриксов. Как он мог не заметить отметины от кирки и зубила на стенах?
Сквозняк усиливался по мере того, как они двигались вперед, как и слабый аромат джунглей, который он нес с собой. Они шагали мимо других проемов и древних, сгнивших бревен, которые давным-давно были положены в качестве опор, безошибочно ведомые потоком воздуха.
— Ты молчишь, но я чувствую твое волнение, — сказала Келли. — Эти старые опорные балки похожи на те, что были установлены терновыми черепами там, где мы впервые вошли. Мы близки к выходу, не так ли?
Со щебетанием он ответил:
— Я думаю, что да.
— Подожди, правда?
— Да.
Келли затопала ногами и с легким визгом захлопала в ладоши, слегка отставая от Уркота.
— Слава Богу, слава Восьмерым, слава тому, кто, черт возьми, нас слушает,
