пятерых отсыпали.
— Так, ведь ни в чём перед тобой Михаил не виноват.
— Он напал на мою истинную! — от злого рыка волчонок поджал— таки хвост, и дёрнулся с рук, пытаясь спрятать нос под мышкой.
— С неё даже пылинки не упало. Рыкнул пару раз. Она сама в его земли пришла между прочим.
— Не знала она… — от ласковых поглаживаний щенок расслабился и принялся грызть пуговицу на рубашке.
— А ты лучше следи за женщиной, Сергей. Как тебе вторую доверить, если ты даже одну усмирить не можешь.
— А она мне не собака, чтоб дрессировать.
— … Серёжа! — голос Марьи слабый, но слышу его чётко и пойду на зов, не заблужусь теперь на обратной дороге.
— Ну всё, матушка. Пора. Ждут меня.
Дивия поднимается вместе со мной, забирает щенка из рук. Так не хочется отдавать! Уже свыкся с мыслью, что будет у меня не вожак первенцем, а шаман. Тоже неплохой подарок богов.
— Это не тебе, Сергей, а истинной твоей подарок. Вот если дойти сумеешь, то будет и твой тоже.
— А если не дойду? — даже страшно думать. Вера моя крепка, но тон Богини настораживает. Да и зов затих.
— А если не дозовется, будет ей благословением от меня. Метка у неё не стоит. Умереть она без тебя не умрёт. Станет растить вот дочь вашу в стае. Хоть какое утешение в горе.
— Моей стае нужен вожак, а не утешение! — зло скрипнув зубами, вслушиваюсь и ничего не слышу. Как оглох. Богиню слышу, а Марью нет.
— Все знают, что без метки Боги не дают детей.
— Боги, Сергей. Ты сейчас с кем, с крестьянкой говоришь? — Дивия хмурится, светлое её лицо темнеет, и я вижу ту, другую, обратную сторону Луны. Строгую. Жесткую. — Кто мне запретит, реши я сегодня отменить это правило? Истинная твоя достойна стать матерью этого щенка. А вот право растить волчонка вместе ты ещё должен выслужить.
Предмет спора пригрелся на её руках и уснул— уж не тянется ко мне больше. Горько смотреть и знать, что могу никогда не увидеть дочь в человечьем облике. Так и запомню на веки вечные в волчьей шкуре.
— Иди, Волков. Иди и дай им то, что им нужно. Не разочаровывай меня и не подводи свою женщину. Ты обещал ей. Не люблю лгунов.
— Не слышу. Затих зов. — В самом деле ведь не слышу. И так дико от этой тишины. Жутко и холодно внутри.
— А ты ушам не доверяй волк. Сердцем слушай.
Глава 72
Мы построим свой дом, мы поставим его на отшибе…
Ни к чему суета — мы с тобою решили…
И пусть будет в нём рай, но пусть будет земной…
Я хочу, чтоб ты был только мой, только мой, только мой…
Всё, что было забыто — того нет и в помине…
Я хочу, чтоб поленья трещали в камине…
Я хочу, чтобы утро нас щедро поило росой…
Я хочу, чтоб ты был только мой, только мой, только мой…
Только мой и в печали и в радости…
Мы с тобой, до глубокой до старости…
Только мой из рожденья в рождение…
Мы с тобой сказок всех утверждение…
(отрывок песни Александры Радовой “Только мой и в печали и в радости”)
Не знаю, где и когда услышала эту песню, возможно, на чьей— то очередной свадьбе, но именно сейчас, слова звучат лучше любого заклинания. Я не знаю, как правильно использовать зов, как это делают сами волколаки, призывая к себе щенков или когда необходимо исцелить мужа… возможно есть какие— то ритуальные слова и правила. Но для меня существует одно— единственное: если любишь— борешься до последнего.
— Серёжа, — шепчу едва слышно, — вернись ко мне. Помнишь, как мы с тобой встретились? Я строила из себя шикарную “инста— диву”, следовала выдуманной легенде о дуре— блондинке и коллекции её мужиков… я не представляю, что заставило тебя тогда пригласить меня на танец! Правда. Я бы сама себя не пригласила. А зная тебя настоящего, — смеюсь, поспешно вытирая слёзы, — ты мой герой и волк твой тоже. Спасибо ему, что даже в той какофонии запахов из духов, алкоголя, трав и человеческих тел смог различить один-единственный, едва уловимый, важный.
Замолкаю, потому что мне кажется, что волк, после протяжного глубокого вдоха перестаёт дышать вовсе. Мне до одури страшно, что вот это и есть его последний вздох. Я замираю, каменею всем телом. Дрожащей рукой, касаюсь мягкого бока, превращаясь в сплошной улавливатель хотя бы чего-то — лёгкого дыхания, мимолётного, рефлекторного движения, спазма, скулежа, хотя бы чего-то, что могло указать на то, что он жив!
Когда очередной короткий выдох и вдох поднимает и опускает брюшину, я истерично смеюсь, затылком бьюсь о тотем Дивии, устало прикрывая глаза.
— Знаешь, я из тех самых дурочек, что ни за что не признаются, но на самом деле любят фантазировать, какой бы была моя жизнь, появись в ней тот самый, идеальный мужчина. Да-да, вот про это всё: красивые фотографии со свадьбы, потом дети, на кого они были бы похожи, ну и конечно, кто к кому бы приставал, когда наступит сонный час. Много-много романтических глупостей, моментиков и смешных ситуаций из которых и начинает складываться настоящая жизнь… так вот… я не хочу представлять, как бы это было с тобой. Я уверена, что у нас всё это будет: валяние в кровати до самого вечера, чтение книг, до хрипоты в голосе и мы, обязательно, будем прерываться, чтобы заняться любовью или на то, чтобы ты нас наконец— то покормил, ведь с такой хозяйкой, как я немудрено и с голода помереть или чего похуже. А ведь я могу, ты же знаешь, — пытаюсь шутить сквозь слёзы, — я ещё по грибы не ходила!
В горле стоит ком. Судорожно выдохнув, молю со всей любовью, чувствами, которыми заполнена, до предела:
— Вернись ко мне, Серёжа.
Тело волка уже знакомо выкручивает в совершенно другую сторону, хруст костей, подхваченный эхом ритуального зала, звучит слишком громко. Серёжа не Велька и я не могу его удержать, как бы не старалась. Огромные мощные лапы молотят воздух, а грозный, ужасающий рык доносит к стае весть, что их Альфа совершает оборот. За стенами Храма поднимается жуткий по своей монотонности и звучанию вой. Он звучит сотней голосов как один.
— Будь готова! — шипит Сева.
Одна его ладонь захватывает мои волосы сзади, наматывая на кулак, а вторая ложится на шею, аккурат с левой стороны. Он тянет слишком болезненно,
