сказать ей такое. Она сомневалась, что он имел в виду, будто она легко раздвигает ноги перед кем попало, но именно так она это восприняла. Или, скорее, так она это интерпретировала… потому что после Брайса она начала так думать о себе.
Неужели она слишком легко согласилась на секс с ним, потому что больше не хотела быть одна? Долгое время она задавалась вопросом: нравилась ли она вообще Брайсу, или просто у нее была теплая дырочка, которую она ему предоставила?
Даже его прощальными словами ей были «уродливая сука», что стало смертельным ударом по ее и без того хрупкому эго.
— Это несправедливо, — прошептала Эмери, чувствуя себя лицемеркой.
— Твой запах меняется, Эмери. Он становится теплым и приятным, другим. — Ее щеки загорелись румянцем от смущения, что он чувствовал, когда она возбуждалась в его присутствии… из-за его присутствия. — Я не знаю почему, но это говорит мне о том, что ты возбуждена. Я чувствую это в своем теле. Оно зовет меня, и я хочу этого.
Как я должна сказать ему, что хочу его прикосновений… но не могу ему позволить? Как ей сделать это, не задев его чувств, понимая при этом, что ее отказы уже это делают?
Наверное, он ужасно запутался. Ее тело давало ему зеленый свет, показывало, что она его хочет, в то время как ее рот говорил обратное. Она и представить не могла, как сильно это его гложет.
— Я хочу прикасаться к тебе, как ты прикасаешься ко мне. Я хочу доставлять тебе удовольствие, как это делали другие самцы. — Зеленый цвет в его глазах вспыхнул еще ярче. — Почему я недостаточно хорош для тебя?
Он ревнует… вот что значит этот цвет. И она поняла, что чем он ярче, тем сильнее это его грызет. Ох, Инграм.
Если бы только она могла сказать ему, что ни один парень не доводил ее до оргазма уже долгое время — годы, на самом деле. Словно ее киска говорила ей правду о Брайсе, даже если ее глупая голова и отчаявшееся сердце отказывались в это верить.
Инграм поднял руку и обхватил ею клюв сбоку; его глаза стали синими.
— Это потому, что я Мавка?
На глаза мгновенно навернулись слезы: за него, за себя. Она шагнула к нему, протянув дрожащие руки.
— Инграм… — Остаток ответа застрял у нее в горле.
Как мне сказать ему и да, и нет одновременно?
Чем ближе она подходила, тем отчетливее видела, что здоровяк тоже дрожит. Запутанный, расстроенный, неуверенный. Он даже отдернул руку, прежде чем она успела взять его за ладонь и утешить.
— У меня нет такого лица, как у вас, людей. У меня чешуя, а у тебя кожа, у меня есть хвост, а у тебя нет. Ты ненавидишь это во мне?
— Я вовсе их не ненавижу, — заверила она. — Дело не в этом, Инграм.
— Твои люди называли меня монстром, Эмери, — огрызнулся он; его глаза ярко вспыхнули красным. — Они называли меня уродливым и ужасным, когда держали мое сердце в своих руках. Ты тоже видишь во мне монстра?
— Ты не монстр, Инграм!
Он мог быть чудовищным снаружи, но она встречала людей, которые были мерзкими и презренными внутри. Он мог быть монстром, но она не хотела, чтобы он так думал о себе. Она не хотела, чтобы он ассоциировал это слово с собой в негативном ключе, ведь она сама мысленно использовала его с нежностью.
— Тогда почему я недостаточно хорош, чтобы стать для тебя особенным?! — проревел он. — Я не понимаю, что делаю не так, а ты не говоришь мне, чтобы я мог это исправить.
Несмотря на его внезапную вспышку агрессии, она не отступила в страхе. Нет, вместо этого накатили отчаяние и ненависть к себе.
Эмери больше не могла этого выносить.
Инграм был таким чертовски милым и добрым, что не заслуживал чувствовать себя так, особенно когда она знала, что он более чем хорош, и гораздо лучше того, чего, по ее мнению, заслуживала она. В мире было гораздо больше красивых, умных и добрых людей, чем она, так какое право она имела скрывать от него правду?
Она бросилась вперед, прежде чем он успел среагировать, и схватила его за запястье. Она подняла его руку ладонью к нему, вскинув ее в воздух между ними.
— Вот почему, Инграм! — Он вздрогнул от ее крика, и от этого свежие слезы покатились из ее глаз только быстрее. — Потому что у тебя есть когти!
Он поднес руку ближе к черепу, словно желая рассмотреть собственные когти, затем его глаза приобрели более глубокий синий оттенок. Он высвободился из ее хватки, чтобы обхватить ее лицо ладонями.
— Но я был с тобой нежен. Я пытался показать тебе, что больше не причиню тебе боли.
— То, как ты прикасаешься ко мне, находится внутри, Инграм, а на кончиках твоих пальцев — лезвия. Я мягкая и хрупкая, и если бы ты засунул их в меня, ты бы сделал мне больно, каким бы нежным ты ни был.
Она прикусила губу, не уверенная, сделают ли ее слова только хуже, но она хотела, чтобы он знал правду. Она не хотела, чтобы он думал, что причина, по которой они не могут этого сделать, кроется в том, что или кто он такой. Она не хотела, чтобы он считал себя ужасным, когда сама она находила его красивым какой-то неземной красотой.
— Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, — призналась она; ее брови сошлись так плотно, что это натянуло паутину шрамов на лбу.
— Разве мы не можем прикасаться по-другому? — Он скользнул рукой вниз, обхватил ее за шею сбоку и начал поглаживать большим пальцем вверх-вниз между ключицами. — Каждый раз, когда твой запах меняется, у меня возникает желание… лизнуть тебя.
От одной мысли о его языке на ее киске, груди или во рту по телу разлился жар желания.
Она покачала головой.
— Я боюсь тебя, — сказала она, отчего его глаза побелели, а рука отдернулась. Она потянулась к ней, чтобы успокаивающе сжать ее. — Если я позволю тебе прикасаться ко мне по-другому или покажу, что такое секс, я боюсь, что ты попытаешься трахнуть меня и в процессе разорвешь пополам. — Она знала, что говорит слова, которых он не поймет, и только поэтому чувствовала себя в безопасности, произнося их. — Я не просто мягкая, я хрупкая. Кажется, ты не осознаешь собственной силы, и даже когда обнимаешь меня, ты сжимаешь меня слишком сильно. Ты будешь возбужден, отвлечен и можешь не заметить, что мне больно.
Он
