заканчивать эту фразу! — я схватила его за морду и прижалась лбом к его шершакой, тёплой шкуре между глаз. — Ты вернёшься. Ты должен. Потому что у меня завтра первый рабочий день, и мне будет некого рассказывать, как всё прошло.
Он тихо урчал, и это урчание было полным такой тоски, что слёзы сами навернулись мне на глаза.
—Храни тебя тень, Алиса, — прошептал он.
Потом он отступил назад, к самому тёмному углу комнаты. Он не растворился в воздухе. Он… стал тенью. Не той боевой, ужасающей, а просто густой, глубокой тенью, которая оторвалась от стены, поползла по полу и утекла в щель под плинтусом, будто её всосала невидимая воронка.
И его не стало.
Тишина в квартире оглушила. Она была тяжелее, пустее, чем когда-либо до его прихода. Я осталась одна, с мобильным телефоном, в котором лежало долгожданное предложение о работе, и с леденящим душу страхом, что самая важная часть моей жизни только что утекла в щель под плинтусом, навстречу суду неведомых Старейшин.
Рассвет казался бесконечно далёким.
Тягучее ожидание
Первый рабочий день в антикафе «Кодовое слово» начался и прошёл как в густом тумане. Анна, владелица, оказалась не начальником, а скорее энтузиасткой в свитере с оленями. Пространство пахло свежемолотым кофе, старой бумагой и доброжелательностью. Всё было так, как я мечтала: книжные полки до потолка, настольные игры, уютные диванчики, тихая фоновая музыка. И люди — не клиенты, а гости, которые приходили поработать, поиграть или просто посидеть.
Мне нужно было следить за порядком, готовить простые закуски и напитки, быть немного хозяйкой этого маленького мира. Всё, в чём я была хороша: предугадывать желания, создавать уют, видеть людей.
Но я была пустой скорлупой.
Каждый скрип половицы заставлял меня вздрагивать и оборачиваться, ожидая увидеть знакомую лохматую тень, крадущуюся между столиками. Грохот кофемолки казался отголоском далёкого, чужого рычания. Когда в зал ввалилась шумная компания студентов, их смех прозвучал для меня фальшиво и громко — не чета сдержанному, довольному урчанью под кроватью.
— Алиса, ты как? — Анна положила руку мне на плечо, и я дёрнулась. — Кажется, ты сегодня немного… не здесь. Всё в порядке?
— Да, да, конечно! — я заставила себя широко улыбнуться. — Просто вливаюсь в процесс. Всё замечательно.
И работа действительно была замечательной. Один парень, засевший с ноутбуком в углу, попросил пятую чашку чая и робко улыбнулся мне. Девчонки, игравшие в «Мафию», позвали меня судить спор. Пожилая пара вяжущих кроссворды попросила помощи с шестибуквенным словом «друг». Я машинально ответила: «Монстр». Они удивлённо подняли брови, и я, покраснев, выдавила: «Шутка. Наверное, „товарищ“».
Я справлялась. Даже хорошо справлялась. Но каждое маленькое достижение, каждый одобрительный кивок Анны тут же тонули в ледяном озере беспокойства. Я ловила себя на том, что в тишине между заказами пристально вглядываюсь в тёмный угол за стойкой, где стоял старый, покрытый пылью монитор. Ждала, что в его чёрном экране отразится пара знакомых янтарных глаз.
Обед я провела одна, на крохотной кухне, уставясь в стену. Вспоминала его испуганные глаза перед уходом. Слова: «Храни тебя тень». Было ли это прощанием навсегда? Что они могли сделать с ним? Отчислить окончательно? Стереть память? Или… уничтожить, как бракованную единицу?
Мысль была настолько чудовищной, что у меня свело желудок. Я отодвинула тарелку с бесплатным обедом, который Анна щедро предлагала сотрудникам.
После смены Анна выплатила мне аванс наличными — символическую сумму «на чай». Деньги лежали в кармане мёртвым грузом. Раньше я бы ликовала. Сейчас я думала лишь о том, что теперь я смогу платить за квартиру дольше, сохраняя наше логово, наш дом. Его дом. Если он вернётся.
Дорога домой была самой длинной в моей жизни. Я шла, почти не чувствуя ног, вцепившись в ключи так, что они впились в ладонь. С каждой ступенькой на восьмой этаж сердце билось всё чаще и безнадёжнее.
Я открыла дверь.
Тишина.
Не та, гробовая, что была после его ухода. А обычная, квартирная тишина. И в ней не было ни довольного шороха, ни сонного сопения, ни звука точимых о ножку кровати когтей.
— Гриша? — мой голос прозвучал громко и жалко в пустоте.
Ничего.
Я бросила сумку и побежала в спальню. Рухнула на колени перед кроватью, заглянула в привычную темноту.
Пусто.
Не просто пусто. Словно пространство под кроватью вымерло. Там не висела знакомая аура уюта и тайны. Там был просто тёмный зазор, заполненный пылью и одиночеством.
Он не вернулся.
Отчётливо, физически ощутимо во мне что-то надломилось. Вся натянутая за день нервная струна лопнула. Я схватила край матраса и разрыдалась. Не тихо, не сдержанно, а взахлёб, рыдая так, что сотрясалось всё тело. Я плакала о нём. О его глупом, доверчивом взгляде. О его пирожках. О том, как он пугал пыль. О том, как его тень обнимала меня в страшные минуты. Я плакала о своём монстре, которого, возможно, больше нет.
Слёзы текли на старый паркет, на те самые царапины, которые теперь казались не следом присутствия, а надгробными письменами.
Я не знала, сколько пролежала так. Когда слёзы иссякли, осталась только пустота и тяжёлое, давящее чувство на сердце. Работа, которая ещё утром казалась спасением, теперь была просто способом убивать время. Квартира превратилась в склеп.
Я встала, с трудом, будто мне было не двадцать шесть, а девяносто. Пошла на кухню, чтобы выпить воды. И тут мой взгляд упал на холодильник.
На его белой поверхности, на уровне моей груди, был отпечаток. Чёткий, будто сделанный влажной лапой. Отпечаток, напоминающий огромную, немного неуклюжую звезду с пятью лучами-подушечками. В центре него лежал маленький, совершенно круглый камушек, которого раньше там не было.
Сердце в груди сделало сальто.
Это был не клейкий след от пролитого сока. Это был знак. Его знак.
Он был здесь. Он приходил.
Но где он сейчас? Почему не вышел?
Я осторожно, как святыню, взяла камушек. Он был тёплым, будто его только что держали в ладони. Всю ночь я просидела на кухне, вцепившись в этот камень, прислушиваясь к каждому шороху. Но кроме скрипа старых труб и шума ветра за окном, не было ничего.
Радость от находки сменилась новой, изматывающей тревогой. Он жив. Он был здесь. Но что-то не так. Что-то удерживало его от того, чтобы выйти ко мне. И это «что-то» пугало меня гораздо больше, чем тишина. Я не отходила от холодильника, зажав камушек в ладони до боли. Его тепло
