пара? Да, она привлекательная настолько, что мой зверь в стойку встал. Но она-то здесь явно не из-за симпатии ко мне бантом перевязалась.
Сейчас и узнаю, в чем дело.
— Мне нужно представиться? — интересуюсь я.
И она отрицательно качает головой. Даже это она делает очаровательно.
— Так что там с цветочным? — спрашиваю я.
Моя рука лежит на спинке дивана за спиной девушки, и пальцы так и тянутся к коже ее спины. Я вовремя себя ловлю на этом и замираю.
Лера ничего не замечает. Серьезно, словно выступает в доме культуры, говорит:
— Как я уже сказала, случилось недоразумение. Цветы нельзя съесть, а ваша сестра украсила ими торт и попала в больницу.
Так вот она о чем!
Было такое дело. Быстро разобрались.
— И? — спрашиваю я.
Она возмущенно зыркает на меня.
Ха! На меня так только дед смотреть смеет, и то когда игнорирую приглашенную им на совместный ужин барышню.
— И нашу сеть магазинов разгромили и закрыли! — возмущенно повышает она голос.
Мои парни удивленно оборачиваются, но тут же делают вид, что не имеют ушей.
Еще бы, посмела голос на альфу повысить. Другая бы уже летела отсюда, как пыль, сметенная веником.
Но за красоту и в честь моего дня рождения я ей это прощу. Расплатится за свой язык телом.
Я веду челюстью, чуть сужаю глаза, давая понять, что со мной так не стоит, и она тут же сжимает плечи, опускает взгляд.
Не удерживаюсь и все-таки дотрагиваюсь до ее плеча, провожу пальцем по коже, не обращая внимания на то, что она вздрагивает. А когда она уводит плечо от прикосновения и пытается отсесть подальше, я говорю:
— Назад.
Она замирает, смотрит на меня круглыми глазами, и мне почему-то не хочется, чтобы она боялась.
Я знаю, какой эффект производят мои приказы с силой в голосе. Авторитет чувствуют даже люди. И то, что она не посмела отодвинуться, — лишнее тому подтверждение.
Я снова дотрагиваюсь пальцем до ее плеча. Голая кожа покрывается мурашками, и я решаю быть немного помягче.
Вступаю с ней в диалог и медленно, проводя пальцем по коже, говорю:
— Не сеть магазинов, а всего три картонных ларька.
И она резко поворачивает голову и та-а-ак на меня смотрит, что я на каком-то подсознательном уровне понимаю: да она же настоящая волчица по типажу.
Глава 10
Валерия
Три картонных ларька? Да это же моя жизнь.
Мы с Улькой столько сил вложили в это дело. Эти самые «картонные ларьки» ремонтировали, сами контролировали работяг. Ездили по строительным рынкам, выбирали плитку, краску для стен, рейки.
Таскали на себе деревянные клумбы на ножках, едва впихивали в машину. А потом закупали мебель, холодильники, вазы. Научились крепить полки.
А с какой любовью мы оформляли вход и каждый угол внутри, чтобы было ощущение, что ты попал в рай?
— «Три картонных ларька»? — переспрашиваю я.
Никогда не замечала за собой склонности к рукоприкладству, но сейчас прямо хочется огреть Руданского чем-нибудь тяжелым.
Слон в посудной лавке — вот кто он. Без сожалений растопчет любую жизнь.
— Не так? — спрашивает он.
Я злюсь. Как же я злюсь!
Даже приходится глаза прикрыть на несколько секунд, чтобы не сделать ему фаталити. Вряд ли, конечно, мне это удалось бы, но душу бы отвела.
Одно меня удерживает от необдуманных поступков: чувство, что еще не все потеряно и от моего поведения сейчас зависит будущее нашего с Улькой цветочного бизнеса.
— Не так, — твердо говорю я, распахивая глаза и глядя прямо в лицо Руданского. — Может, для вас это все игра, но для меня это дело всей жизни.
— Как высокопарно. — Уголок его губ скептически ползет вверх.
Я отворачиваюсь, глубоко вдыхаю через нос, выдыхаю через рот.
Лера, держи себя в руках, умоляю. Держи, девочка.
Этот мужик может раздавить одним только мизинцем. Нельзя ошибаться.
Ему все дозволено — поэтому он так разговаривает. Беспредельщик.
Когда я поворачиваюсь, Руданский смотрит на меня с удивлением.
Я спрашиваю:
— Вы считаете, что поступили правильно?
Мой вопрос ему не нравится — он тут же хмурится.
— Мои решения не обсуждаются, — ледяным тоном говорит он.
И я невольно чуть не вжимаю голову в плечи.
Ну да, как же! Он уже поступил плохо. Хрен в этом признается. Или, может, даже не осознает?
— Мы не заслужили этот разгром, понимаете? Мы работаем честно и тяжело. Не спали сутками, чтобы развить наш цветочный бизнес. В этой ситуации ваша сестра была неправа.
Глаза Руданского тут же сужаются, он недовольно ведет челюстью. Неужели даже мысли не допускает, что кто-то из его семьи может поступить неверно?
И тут он спрашивает:
— Вы узнаете, для какой цели совершают покупку?
Я тут же напрягаюсь как струна, понимая, куда он ведет. Говорю:
— Это цветочный магазин. Обычно причины покупки у клиентов одни и те же. Но мы не можем предсказать, что кто-то засунет стебель розы с шипами кому-то в попу и тем самым нанесет тяжкие телесные повреждения. Понимаете?
Меня несет, и я уже не могу держать себя в руках. Если бы он не знал о ситуации — это было бы одно. Руданский же покрывает сестру и делает из нее безнаказанного монстра. Способствует беспределу.
Егор холодно усмехается над моей последней фразой.
— А ты с зубками, да? — И улыбается так, словно съесть меня хочет. — Может, этот «Доборотень» и работает.
Это дурацкое приложение?
Говорила Эду, что он слишком много подкрутил. Не надо было столько. Мало ли что у Руданского в голове. Он чувствует себя королем мира, не меньше.
Я сжимаю кулаки и решаю сразу перейти к делу:
— Дайте нам спокойно работать.
Я уже не заикаюсь про компенсацию. Чувствую, что тогда он точно ничего не сделает. Пусть хотя бы кислород в городе не перекрывает.
Руданский откидывается немного назад, ощупывает меня взглядом и спрашивает:
— А что мне за это будет?
Я тебя не прокляну! Вот что тебе будет.
А вот от заговора на понос тебе не уйти, Руданский!
— Чистая совесть, — говорю я, глядя ему прямо в глаза.
Замечаю, что они у него серые, с широким темным ободком вокруг радужки. Зрачки же заливают черным почти все, оставляя для серого совсем мало места.
Я ему нравлюсь?
Мне это льстит и пугает одновременно.
— Совесть? — Руданский вдруг широко улыбается, и у меня по коже идут мурашки от его мальчишеской улыбки. — Это что?
Конечно, у него ее нет. Обменял на ластик в первом классе. Кто бы сомневался?
Я молчу, смотрю на него упрямо
