дощатые полы. Удивляюсь дизайнеру ресторана. В наш век, когда полки магазинов ломятся от многообразия товаров, оформить ресторан в таком интерьере?
Дорога домой занимает полчаса. Слушая, как шуршат колеса внедорожника по мокрому асфальту, все глубже погружаюсь в свое горе. До меня начинает доходить, что я опять останусь дома одна, среди давящей тишины и холодных стен.
Прихожу в себя, только когда оказываюсь посередине парадного холла. Взгляд скользит по кованым перильным ограждениям, выполненным по образцу лестницы Малого Дворца в Париже. В носу вновь щиплет от воспоминаний. Строительство нового дома закончилось два года назад, а потом были споры и смех по поводу дизайна и оформления комнат. Увидев однажды кованую лестницу Малого Дворца, я влюбилась в нее и захотела именно такую. На что отец ворчал, упираясь: «Лисенок, ну пойми ты наконец: где Париж, и где мы?»
Встав на каменную ступеньку лестницы из малахита, останавливаюсь, держась за поручень, и поворачиваюсь, чтобы сказать слова благодарности.
— Спасибо, Дмитрий Серафимович. Не представляю, что бы я без вас делала.
— Ну, ну, чего ты, девочка? Ступай спать. А я в кабинете твоего отца посижу, не возражаешь?
— Конечно, сидите сколько угодно, — говорю, смотря себе под ноги, продолжая медленно подниматься, но вновь останавливаюсь от вопроса Баркача.
— А Зимин когда к тебе собрался?
— Я не спросила, где он сейчас. Сказал, что вылетает.
— Спокойной ночи, Виктория.
Я киваю. Дохожу до второго этажа и слышу, как удаляются тяжелые шаги Серафимыча и его телохранителей. Войдя в свою комнату, бросаю взгляд на кровать и вспоминаю, что оставила своего любимого лисенка на первом этаже.
Специальные стеллажи, поставленные у стен моей комнаты, заставлены коллекцией лисят. Когда-то отец подарил мне одного плюшевого лисенка, и с тех пор почему-то у него вошло в привычку дарить мне рыжих плутовок. Глиняные, стеклянные, выполненные из дорогого камня и, конечно, плюшевые лукаво смотрят на меня своими черными глазками-пуговками. Обычно я им улыбаюсь и подмигиваю, но сейчас этого делать не хочется, и мне кажется, что лисы скорбят, поддерживая меня.
Возвращаться не хочется, но я беру себя в руки и медленно иду обратно на первый этаж. Осматриваю кресла и диваны, обтянутые белоснежной кожей, с тревогой смотрю по сторонам. Обхожу диван и с облегчением вздыхаю, увидев лежащую на полу пропажу. Поднимаю игрушку, но тут силы покидают меня, ноги становятся слабыми. Стискиваю в руках лиса и опускаюсь на теплый пол, прижимая к лицу рыжее создание. Из груди рвется отчаянный крик, но я его быстро глушу: из головы совсем вылетело, что в доме гости. Гнусавый беспокойный голос Баркача обдает колкими мурашками холода. Мои острые ноготки со всей силы вонзаются в ворсистый мех игрушки.
— Да перерыл я уже все шкафы! Нужного документа нигде нет. Сейчас мои ребята сейфами занимаются. Обижаешь, Ефимыч, сделают все в лучшем виде… Спать ее отправил… Да… Нам бы завещание найти, да успеть переделать его до прибытия Зимина. Уже его дружки крутились вокруг, но пока серьезных мер не предпринимали… Ничего, и у нас в ФСБ свои люди есть… Все, давай, Ефимыч, пойду кофе себе заварю.
Отключив телефон, Баркач поворачивается и встречается с моим холодным взглядом, полным презрения. Крик ненависти вырывается из груди, в одно мгновение я преодолеваю расстояние, разделяющее нас, и со всей силы ударяю ногой его в живот.
Баркач теряет равновесие, и по дому разносится громкий шум от падения грузного тела. Сажусь на него верхом и начинаю стучать кулаками по его безобразному жирному лицу.
— Сволочь, иуда, убийца…
Один из охранников хватает меня за волосы и оттаскивают подальше от своего босса. Я пытаюсь вырваться, превозмогая боль, хватаюсь за его руки и ударяю ногами его лицо.
Громила разжимает руки и отпускает мои волосы. Хватаясь за нос, кричит гнусаво:
— Ах ты, тварь! Сучка! Ну ты у меня за это получишь!
Боль пронзает голову, и тьма мгновенно затягивает меня в свои владения.
Прихожу в себя медленно. Голова раскалывается от боли. Выходит, второй охранник пришел на помощь своему товарищу и хорошо меня приложил. От ощущения едва заметной прохлады, касающейся тела, мгновенно забываю о головной боли. Дергаю рукой, пытаясь прикрыть свою наготу, но тонкие веревки впиваются в мои запястья. Проклинаю тот день, когда решила заказать себе железную кровать с изголовьем спинок в стиле неоклассика, с декоративными розетками в центре окружностей. Рефлекторно пытаюсь сдвинуть ноги, но попытка заканчивается лишь тем, что я привлекаю к себе внимание.
— Очнулась, сучка!
— Эдик, не кипятись. А то, что девчонка тебя уделала, будет тебе уроком на будущее. Будешь помнить, что даже вот такие стройные девушки могут дать отпор.
Мысль о том, что я лежу голой перед тремя мужчинами, обжигает разум. Сердце начинает свой разбег от осознания, что сейчас произойдет. Резко размыкаю ресницы и туго сглатываю подступивший к горлу комок.
Баркач, расстегивая золотые запонки на рукавах рубашки, смотрит безразличным взглядом.
— Вот скажи, кто тебе спать не давал? А ты красивая… — Трогая пальцами свои разбитые губы, он, прищурившись, осматривает меня с ног до головы. Задерживает взгляд на моем междуножье; в карих глазах давно пылает похоть. — Обожаю рыженьких и молоденьких, а особенно девственниц. Уж как они до последнего борются за свою честь: скулят, брыкаются, изворачиваются, а потом сразу послушными становятся. Не понимаю, чего сопротивляются? Какая разница, кто их первым протыкать будет? Артем, можете попользоваться ею после меня. На иглу посадите — она за дозу сама к вам прибегать будет.
— А Зимин?
— Зимин… — Баркач выпятил свои дряблые пухлые губы. — Вот незадача с этим дядей Федей. Тогда вколите ей по полной. Да не забудьте камеры слежения подчистить.
Сев на кровать, Серафимович вытянул ногу. Один из охранников быстро подскочил к нему, снял один ботинок и носок — затем вторую пару. Встав, Баркач расстегнул ширинку и скинул штаны, за ними кое-как снял семейные шорты.
Мое дыхание участилось. Чувствую, как часто и надрывно стучит мое сердце. В очередной попытке избавиться от пут дергаю руками и ногами. Хочется отползти подальше от голой тонны жира; к горлу подкатывает тошнота. Не таким я представляла своего первого мужчину. Кусаю губы от вида его обвисших сисек и огромного живота, практически полностью закрывающего его торчащий член.
Баркач едва переставляет свои толстые ноги, подходит к краю кровати, залезает на нее и устраивается у меня между ног.
— Чего так смотришь? Знаю, что не аполлон, но ведь
