разбитые яйца и отчаянный выпад оскалившейся змеи.
— Он ломал дом, — тихо сказал монах. — Разрушал то, что было священно для других существ. Змея не напала первой — она защищала свое потомство.
— Нет… — выдохнул Вирай, делая шаг назад. В его глазах стоял ужас прозрения. — Это ложь.
— Она укусила его, потому что он был угрозой, — продолжал монах, не повышая голоса. — Это была не месть… это была защита.
Он выдержал паузу и добавил:
— Это была его карма.
Вирай почувствовал, как что-то внутри него трескается, земля уходит из-под ног, и он падает куда-то в беспросветную бездну.
— Моя мать… — Он осекся. — Она сказала, что его убили без причины… что змея проявила агрессию первой… что мы… должны отомстить.
— Она не смогла смириться, — мягко пояснил монах. — Ее боль превратилась в ненависть ко всем змеиным существам, ненависть — в идею, а идея… в кровную месть.
Он обвел взглядом зал, на раненого Накарата в объятиях Таисы и их разрушенный обряд.
— И ты стал ее продолжением.
Вирай упал на колени, чувствуя, как с его головой накрывает осознание. В тот момент он не был Вичайратом из прошлого или собой из настоящего, а казался потерянным ребенком, которому вдруг показали, что весь его мир стоял на лжи, а теперь полностью разрушился.
— Значит… — Его голос дрожал, а взгляд заметался. — Всё это… вся ненависть… вся борьба…
— Это не было справедливостью, — закончил за него монах. — Это было продолжением ошибки, порожденной твоей матерью, за которую ты взял грех на себя…
Вирай закрыл лицо руками.
— Значит тот поход на пещеры… король и королева наг… а теперь и их сын… — прошептал он, и его голос сорвался. — Я сделал то же самое, что и моя мать из прошлого. Я уподобился ей из-за своих внутренней страстей… вместо того, чтобы успокоить огонь внутри меня.
Монах подошел ближе и остановился рядом с ним.
— Раскаяние не возвращает мертвых, — сказал он. — Но оно может послужить первой ступенькой на пути укрощения внутренних страстей.
Вирай поднял заплаканные глаза.
— Но я, кажется, убил его… Разве он может простить меня за мое невежество, даже если я раскаюсь?.. Разве не поздно?..
— Для тебя не поздно, — произнес монах. — Если ты сумеешь жить с этим и больше не разводить неукротимое пламя внутри.
Фигура монаха начала медленно растворяться, как туманная дымка.
— Запомни, Вирай, — донесся напоследок его голос, — ты страдаешь, потому что всё это время видел лишь одну нить — нить своей потери и своего долга, но карма — это не одна нить. Это ткань, где переплетены миллионы нитей выборов, долгов и последствий всех живых существ. Освободи себя от этой ноши. Возможно, тогда в этой жизни или в следующей ты встретишь ту, чья нить судьбы будет сплетена с твоей не из долга, а из свободного выбора и любви.
Когда монах исчез, Вирай остался на коленях, с правдой и с виной, которую уже невозможно было переложить ни на богов, ни на судьбу.
Глава 25
Таиса отчаянно прижимала Накарата к своей груди, словно могла удержать его жизнь руками.
— Нет… нет, пожалуйста… — шептала она, глотая безмолвные слезы, не зная, к кому обращается: к нему, к высшим силам или к самой судьбе. — Мы же только что поженились… Ты сказал, что больше не исчезнешь…
— Таиса… — тихо позвал Накарат. — Посмотри на меня.
Его глаза потихоньку начинали затухать, а кожа медленно покрывалась тонкой, почти незаметной чешуей как признаком того, что он больше не мог удерживать человеческую форму.
— Я не разрешаю тебе уходить, — сурово произнесла Таиса. — Ты не имеешь права… Ты обещал!.. Ты… солгал мне? — Ее голос сорвался.
Накарат поднял руку, было видно, что это действие отняло у него последние силы, и коснулся ее щеки, его пальцы дрожали.
— Когда-то в далеком прошлом ты уберегла меня от смерти… Считай, что я вернул тебе долг. Мне больше не о чем сожалеть. Разве что… что не смогу вечно держать тебя в своих объятиях.
Он постарался слабо улыбнуться.
— Но ты мог спастись! Мог превратиться в нагу! Мог… — Таиса запнулась, горло сдавило от подступающих слез.
И вдруг к ней пришло озарение.
Жемчужина.
Та самая — живая, теплая, пульсирующая внутри нее, как второе сердце. Сущность наги. Частичка души Накарата. Сила… которая могла бы ему помочь.
— Подожди… — Девушка склонилась ниже, почти касаясь его губ. — Я должна… я могу… спасти тебя.
— Таиса… — Накарат хотел что-то сказать, но она уже его не слушала.
Таиса поцеловала его, не отчаянно, а бережно, как целуют тех, кого любят больше жизни. Жемчужина откликнулась на этот зов: тепло поднялось из глубины груди, скользнуло по горлу, засияло между губ, и перешло к нему вместе с дыханием и поцелуем, как последний дар.
Накарат вздрогнул. Жемчужина вернулась к своему первоначальному хозяину. На мгновение показалось, что это сработало. Таиса отстранилась, надеясь и умоляя, что это позволит ему оправиться от ранения.
— Жемчужина… сможет вылечить тебя от удара? — дрожащим голосом спросила она. — Ты же все-таки… полубожественная сущность. Не может быть, что какой-то кинжал… был сильнее твоей силы.
Накарат посмотрел на нее с щемящей нежностью, однако лишь чуть покачал головой.
— Нет, — тихо ответил он. — Против реликвии, закаленной в священном огне… не выстоит даже жемчужина.
Таиса замотала головой, не желая принимать эту правду.
— Я не хочу тебя отпускать… — рыдая, проговорила она. — Ты теперь… тоже превратишься в камень? И… сотни лет будешь медитировать, пока не получишь право переродиться? А как же я?.. Я не смогу… ждать тебя семьсот лет и больше…
Накарат потянулся ладонью, чтобы стереть слезы с ее щеки.
— Я обещаю… что не заставлю ждать тебя так долго.
Сердце Таисы сжималось от боли. Медленное угасание Накарата от священной реликвии отличалось от того, что постигло его родителей, будто оружие само выбирало смерть для своего врага: вместо того, чтобы окаменеть, с каждым мгновением его тело становилось всё менее плотным, испаряясь как вода, и он таял прямо в руках Таисы.
Накарат улыбнулся ей последней человеческой улыбкой, потом перевел взгляд на сломленного Вирая в стороне, чей взгляд блуждал и был абсолютно пуст.
— Я так и знал, что вере человеческим созданиям нет… — вздохнул Накарат. — Я должен тебя ненавидеть больше всего на свете… Но, в отличие от тебя, меня окружали те, что помогли заглушить мою внутреннюю ненависть. Поэтому… я прощаю тебя.
Вирай, казалось, отреагировал на его слова, и в его глазах мелькнули боль и истинное раскаяние. Он не смел подходить, не смел заговорить — лишь продолжал
