Дыхание перехватило, слёзы исчезли. Он был жив. Будет жив. Если только тень, созданная Бенедиктом, не убьёт нас.
Лицо было мокрым, в ладонях — слабый холод. Я искала её — покалывание, поднимающее волосы на затылке. Она была здесь. Ждала.
— Она сбежала, — сказал Бенедикт, подходя, и протянутая рука отдёрнулась, когда он увидел мою ладонь — красную, липкую, прижатую к бедру. — Но я вернул наши лодстоуны, — добавил он, и я вздрогнула, когда он вложил в мою руку чисто-зелёный камень, будто это могло всё исправить.
Может, и смогу…
— Ты можешь идти? — спросил Бенедикт, рука его дрожала на моём плече. — Насколько всё плохо? Резы ушли. Нам нужно уходить, пока они не вернулись.
— Боюсь, это уже невозможно, — прошептал Херм, останавливаясь, глядя на пустые кресла. — Ты создал чертовски сильную тень, Стром.
Его губы приоткрылись, будто только сейчас до него дошло.
— Я… что?
Я вложила свободную руку в его ладонь и сжала.
— Ты спас Плака, — прошептала я, даже когда сердце ныло от понимания цены. — Спасибо.
— Я уведу её, — сказал Херм, не сводя глаз с закручивающегося чёрного тумана, который начинал обретать форму. — Она слишком большая, чтобы ее можно было удержать. Даже десятью жезлами и пятью ткачами. — Его челюсть сжалась от горя и вины. — Это моя епитимья.
Но, чувствуя края своего пустого лодстоуна, я знала — эта дикая тень не пойдёт за Хермом. Она будет висеть над инертным дроссом, выслеживать улицы.
Мои улицы.
Если я ничего не сделаю.
— Конечно. Возьми Бенни с собой, — сказала я, поднимаясь с помощью Бенедикта. Я хотела лишь одного — чтобы они ушли.
Бенедикт моргнул, ошеломлённый. Потом увидел в моей руке пустой камень — прозрачный, ловящий лунный свет и кажущийся зелёной водой. Он побледнел, сильнее сжал меня.
— Я создал эту тень. И я никуда не уйду.
Позади него новая тень сгущалась, издавая странный вой, как больной ветер. Одна моя ладонь прижимала бедро — жгло, будто в огне. В другой руке маленькая чёрная тень, свернувшись от боли, подняла голову и зашипела на дикую энергию перед нами.
— Вам обоим нужно уходить, — сказала я, и Херм перевёл на меня взгляд. — Эта тень из дросса должна быть поймана, иначе она затопит улицы.
— Ты её не поймаешь! — выдохнул Херм.
— Я её создал, — перебил Бенедикт. — Я и поймаю.
Я моргнула, глядя на него так, как видел его Плак — сияющим светом.
— Господи, какой же ты красивый, — сказала я.
Он побледнел ещё сильнее, решив, что я сошла с ума. Но я видела всё ясно. Я никогда не видела так ясно.
— Грейди, она слишком большая, — сказал Херм. — Нам нужно уходить. Пусть ополчение взорвёт аудиторию. Уничтожит её.
Но это лишь разнесёт инертный дросс по Сент-Уноку, притянет ещё больше тени.
Я почувствовала, как Плак молча соглашается, его мысль пузырится во мне, как крошащийся лёд, пока в голову не пришла идея.
Я не собиралась загонять её в ловушку.
Я собиралась заманить её в маленький камень и оставить там.
Я улыбнулась и коснулась щетинистого лица Бенедикта, поражаясь, какой он тёплый.
— Не позволяй ополчению взрывать аудиторию, ладно? Пообещай.
— Это моя тень, а не твоя! — воскликнул он, а потом вскрикнул, когда я толкнула его к лестнице. — Я не оставлю тебя, Петра!
— Прости, Плак, — прошептала я, снимая гладкую, шёлковую змейку с запястья; крошечные уколы страха и злости впились в меня. — Береги Бенни. Пожалуйста.
Я тебе не нянька, — ледяной мыслью пронзило меня, когда я передала его Херму. И он исчез в его руках, моя тень шипела на меня от злости.
— Ты чёртов дурак, — сказал Херм и толкнул Бенедикта. — Беги, идиот. Если кто и справится — так это твоя девчонка.
— Я не уйду! Отвали, старик! — Бенедикт замахнулся на Херма, но тот перехватил удар, вывернул ему запястье в болезненном захвате.
Восемь великолепных секунд я наблюдала, как Херм проталкивает Бенедикта к лестнице — одной рукой удерживая его, другой отбиваясь от несуществующей змеи.
Пока смутная потребность не зашипела у меня в голове, и я не развернулась, выдёргивая ногу из холодной дымки.
Змеиная голова качалась, ориентируясь на меня — пока не поняла, как сделать глаза, и не нашла меня.
Я изучала поднимающуюся тень.
Она не думала, как Плак. Не знала боли. Не знала жертвы. Не знала любви.
Она знала только голод.
— Я ткач, которому ты будешь подчиняться, — сказала я, голос дрожал, когда тонкий ледяной усик коснулся моей стопы и отдёрнулся, уловив моё понимание и осознав, что я буду сражаться за свой разум. — Вот так, — прошептала я, пошатываясь, нога пульсировала болью, пока я собирала пси-поле. У неё была форма. Я могла поймать её, как сбившийся клочок.
Я уже держала тень раньше.
Но когда моё пси-поле коснулось её, тень развернулась — и атаковала.
Глава 33
Безжалостная, тень нырнула в меня, яростно покрывая льдом, перекатывая мою душу и крадя тепло. Я опустилась на одно колено, одной рукой держась за ногу, другой — упираясь в пол. В панике я залила её теплом, пытаясь вытолкнуть прочь. И, конечно же, тень хлынула следом за моей горячей мыслью — злая, дикая, вгрызаясь глубже.
Ладно. По-плохому, — подумала я, вдыхая, чтобы выстроить поле вокруг тени. Я ощутила её удивление, когда скрутила её в плотный шар, сжала до доли прежнего размера. Сила осталась той же, и её шок от того, что я поймала её, вспыхнул во мне, прежде чем ледяные кинжалы вонзились в сознание.
Я стиснула зубы. Она была в моей голове, пытаясь перехватить контроль. Я вдыхала холод и выдыхала лёд, пока пустота между пространствами не наполнила меня.
Ты будешь слушаться! — прогремела я, сжимая пустой лодстоун в руке.
Но она не слушалась. Я швырнула в неё всё, что было, снова скручивая в жёсткий узел. Она билась, как смерч, разрывая мой разум, вспыхивая вспышками ярости. Это было как держать горящий песок, когда я вдавливала наполненное тенью поле в лодстоун.
Жёсткий голод сбил меня с ног. Пальцы онемели от холода, и я смотрела, как камень темнеет, покрывается инеем.
— Попалась, — прошептала я, чувствуя, как тень с треском вырывается из моего пси-поля, заполняя пустоты внутри камня, пока не упрётся в границы своей тюрьмы — и не отскочила обратно в меня.
— Нет! — закричала я, когда она прорвала мои протесты и вырвалась — теперь став умнее.
Я рухнула на сцену, локти обожгло болью, холод душил. Она поняла, что я хитрю, и развернулась, чтобы рвать меня ледяной местью. Стоило мне ослабить поле — и она снова вцепилась в меня.
Я поднялась на колени, снова бросая разум в бушующий вихрь, закручивая мысли, как жезл с сердцевиной из дросса, чтобы собрать её, пока тень не охладила саму душу.
— Ты будешь слушать, — прошептала я.
И ахнула, когда моё пси-поле треснуло под её холодным укусом, и она выскользнула, просочившись сквозь мысли, как больной ветер.
Застонав, я втянула искрящиеся крошки повреждённого поля обратно в душу, пытаясь согреть его.
Но тень была там, в моей голове, выжидая, и вдруг мне стало нечем дышать.
— Ты, маленький теневой плевок… — прохрипела я, распластавшись на сцене, дрожа от костяного холода. — Если я умру, я утащу тебя с собой.
Я снова выбросила пси-поле — на этот раз волной раскалённой скорби. Оно хлынуло из меня золотым светом, ярче дросса, ярче солнца.
На миг тень замешкалась, поражённая теплом.
А затем рухнула внутрь моей души, жадно утаскивая с собой моё тепло.
Боль запела во мне. Я вдохнула тень и выкашляла звёзды. Захлёбываясь, теряя равновесие, я обрушила всю силу на неё, скручивая в изломанный узел, не давая вырваться к Бенедикту и Херму.
Ты не получишь Плака, — прохрипела я, затаскивая проклятую тень обратно в лодстоун, чувствуя, как душа стынет от её ярости.
Если единственный способ поймать её — умереть здесь вместе с ней, значит, так тому и быть.
