мою историю, как будто я была созданным им персонажем. Были записи о моих реакциях, моём молчании, моментах, когда я была наиболее уязвима. Даты. Время. Наблюдения, которые рассказали мне, что даже когда я думала, что я одна, он уже овладел мной своими глазами.
«Самое приятное было наблюдать, как она пытается восстановить свою жизнь, не зная, что я перееду с ней в багаже. Когда она впервые поднялась на лифте, у меня уже был ключ.»
Я плотно закрыла дневник, чувствуя, как дрожат руки и затуманены глаза. Мне хотелось кричать. Меня тошнило. Я хотела крушить всё. Однако я сидела, молча, с дневником, прижатым к груди, как будто он был приговором... или зеркалом.
Потому что что-то нездоровое внутри меня поджигало меня этим признанием.
Это была не любовь. Это была даже не страсть. Это было владение. Одержимость. И я была идеальным объектом. Хуже всего было знать, что он всё ещё наблюдает, и вероятно всё также записывает.
Может быть, в этот самый момент, его следующая страница будет о том, как я дрожу одна на полу, пытаясь ненавидеть его... и терплю неудачу.
Я снова открываю дневник с медлительностью человека, который открывает секрет, который не следует открывать. Старый запах кожи ударяет в нос, горько-сладким, как будто этот дневник открывали и заполняли так много раз, что он уже нёс в себе запах пота и одержимость того, кто его вёл. Я переворачивала страницы одну за другой, и время внутри было не таким, как снаружи.
Дни в новом доме были записаны с хирургической точностью.
«Ей потребовалось две недели, чтобы повесить шторы, пытаясь спрятаться от мира, но не от меня. Каждый раз, когда она спит с открытым окном, я рядом. Смотрю. Наблюдаю. Защищаю...»
Мои пальцы сильнее сжали старую кожу. Я хотела остановиться. Хотела. Но я продолжала читать.
«Она надевает старые ночные рубашки, чтобы убедить себя, что не ждёт меня. Но она выбирает тонкие ткани, когда она одна. Смотрит в зеркало и представляет меня. Она ещё не знает, но она уже принадлежит мне.»
Гнев рос, как лихорадка. Он не просто наблюдал за мной. Он интерпретировал мои жесты. Он переписывал мой распорядок своими словами. Это стало частью моей жизни задолго до того, как я узнала, что за мной следят. И даже тогда… даже с сжимающимся животом и мурашками по коже от отвращения и страха, внутри меня было что-то, что горело.
Я продолжала читать:
«На балконе она кончила с закрытыми глазами, но её тело говорило за неё. Она стонет громче, когда знает, что я смотрю. Она чувствует. Она начинает хотеть.»
Я плотно закрыла глаза, но это не помогло. Картина пришла целая, яркая. Я стояла там, босая, на ветру рассвета, касаясь себя дрожащими пальцами, чувствуя, что он наблюдает. Я не выкрикнула его имени, потому что не знала его. Но в глубине души моё тело кричало именно его.
Я перевернула страницу и нашла вечер с Даниэлем.
«У неё свидание с мужчиной. Даниэлем. Принуждённо улыбается. Предсказуемо терпит его прикосновения. Пытается сбежать. Я видел, как она пыталась убедить себя, что это нормально. Но она больше не принадлежит этому миру. Она искала меня, когда отводила глаза. Когда он прикоснулся к ней, её тело съёжилось. Когда я отправил сообщение, она задрожала. Она испытывает облегчение видя мою тень. Она уже всё поняла.»
Слова обжигали сильнее, чем любая правда, сказанная вслух. Потому что они были слишком правдивы. Они были слишком реальными. Я вспомнила ощущение прикосновения Даниэля, насколько оно показался мне странным и агрессивным. Я помню, как испытывала отвращение, там, и читая это, я поняла, что отвращение было не от него... это было от всего, что не было им.
Я начала читать быстрее. Страницы продвигались вперёд с описаниями, которые я не хотела видеть, но не смогла не прочесть. Жесты, которые я подавала, моё молчание... всё было в этом дневнике, истолковано умом, который знал меня с точностью, которая обнажала меня полностью. Итак, любопытство победило гнев. Затем волнение победило любопытство.
Мои пальцы медленно проходили мимо слов, как будто касались самого тела. Я читала и перечитывала отрывки, в которых он описывал мой запах после пробуждения, то, как я хмурюсь, когда лгу себе, как я кусаю губу, когда думаю о нём, даже если до этого я делала вид, что не думаю.
Когда я добралась до последней страницы, отмеченной тонкой складкой, кровь застыла на секунду. Было только одно предложение, написанное более твёрдым почерком. Без даты. Без времени.
«Она уже моя.»
Я закрыла дневник глухим щелчком. Фраза все ещё вибрировала в голове. Я встала с дневником, прижатым к груди, сердце билось в том же ритме, что и слова. Он был прав. Он знал. И что ещё хуже: он писал так, как будто я была историей в процессе. Как будто каждое моё дыхание было частью его плана, и, возможно, так оно и было.
Может быть, он написал это только что.
Возможно, в этот самый момент он смотрит на меня.
ГЛАВА 11
Я провела день с его дневником, спрятанным под кроватью, как будто это был слишком опасный артефакт, чтобы оставаться на виду. Но даже спрятанный, он пульсировал. Я знала, что он был там. Что в любой момент я могу открыть его снова и потеряться на его страницах. Моё тело всё ещё несло усталость прошлой ночи: смесь удовольствия, напряжения и страха, которая не могла найти покоя. Это было похоже на то, чтобы жить в постоянной бдительности, но жаждать звука сирены.
Я пыталась работать. Я открыла ноутбук. Файлы дизайна мелькали на экране с профессиональной хладнокровием, но мой разум был далеко. Мои пальцы нажимали на клавиши, как будто они были чем-то другим. Как будто они искали его.
Мобильный телефон вибрировал на столе. Я не сразу его взяла. Я просто смотрела на зажжённый экран, чувствуя, как сердце сжимается в груди, как будто я знала это ещё до того, как прочитала. Когда я наконец протянула руку и разблокировала, то увидела:
«Понравился подарок?»
Сообщение было коротким. Простым. Но это заставило всё моё тело напрячься. Слова, казалось, шептались мне прямо на ухо, как будто его голос был введён в текст. На мгновение я потеряла способность нормально дышать. Мои пальцы зависли над клавиатурой, и у меня не хватило смелости что-либо напечатать.
Потому что, если бы я ответила «Да»...
