— Твое упрямство тебя погубит.
— Мое упорство помогло нам выжить.
Он фыркает. — После того как я вывел тебя из кататонического ужаса.
Какой же он грубиян. Но я не собираюсь говорить этого вслух. Я слишком хороший стратег для этого — так я себе вру. Даже если он сын викария, до сих пор он был полезен… как бы мне ни тошно было это признавать.
Я высматриваю опасности, когда мы выходим в душную оранжерею, и, к счастью, не нахожу ни одной.
— Сюда. — Он ведет меня к сараю, пристроенному к задней стене оранжереи. — Внутрь.
Слава богу, не заперто. Мы оба быстро осматриваем интерьер, но комнатушка достаточно мала, чтобы в ней не было сюрпризов. Он озвучивает мои мысли: — Удобно обороняться.
Я киваю.
— А теперь сиди здесь. Я соберу то, что мне нужно.
— А именно? — я позволяю ему усадить меня на скамью. Мир начинает немного кружиться — то ли от потери крови, то ли от истощения… то ли от всего сразу.
— Кое-что, чтобы подлатать твою спину.
— Ты теперь еще и лекарь? — я слегка прищуриваюсь.
— Разве это было бы так плохо? — Лукан пожимает плечами и направляется к рядам растений.
Мне следовало внимательнее присматриваться к нему за те шесть лет, что я торчала рядом. Я пытаюсь сесть поровнее и вскрикиваю от нескольких резких уколов боли. Он возвращается с двумя видами листьев в кулаках. Его колено задевает мое, когда он садится, и я отстраняюсь от прикосновения. Он, кажется, даже не заметил, что это произошло.
— Мне уже лучше, — говорю я, не только потому, что сомневаюсь в его намерениях насчет этих веточек и листьев, но и потому, что близость к нему вызывает дискомфорт.
— Ага, конечно, — бросает он максимально пренебрежительно, начиная растирать растения в пустом горшке. Я внимательно слежу за тем, что он добавляет, когда и сколько воды нужно, чтобы получилась густая паста. Если здесь есть целебные растения, мне нужно научиться ими пользоваться. Он на мгновение замирает, глядя на меня; я поправляю спину, морщась от боли. — Но на «лучше» ты совсем не выглядишь, — говорит он.
— Внешность бывает обманчива.
— Актриса из тебя никудышная.
Я фыркаю. Знал бы он, какой приличной актрисой я могу быть. Я заставила весь Вингуард поверить, что я — Возрождённая Валора, благословленная своим положением и преданная Криду. Послушная дочурка старшего курата Кассина Таза, идущая по пути, о котором он всегда мечтал, но которого так и не смог достичь — прямиком в Шпиль Милосердия.
И это при том, что я почти уверена: из всех присутствующих именно я — та, кто проклят.
— Повернись. — У Лукана на двух пальцах комок растительной кашицы. Я никогда не осознавала, какие у него большие руки, пока не появился повод сосредоточиться на них.
— Ты ждешь, что я повернусь к тебе спиной и позволю втереть это в мою рану?
Пауза. Он вскидывает брови. — Хочешь сделать это сама? Или предпочитаешь сидеть здесь, пока кровь течет, а спина болит?
Как же он бесит, когда прав. С ворчанием я отбрасываю желание вести себя по-детски и поворачиваюсь. Прикосновение Лукана к моей спине странное — его пальцы мозолистые и теплые. Когда он отодвигает в сторону разорванный край моего верха, я вздрагиваю. Мне почти легче сосредоточиться на боли, чем думать о том, что он меня касается. Когда он такой нежный, я почти забываю о причинах, по которым должна относиться к нему с подозрением. Почти.
Так просто я ему не сдамся, клянусь себе. Это в его духе: сначала проявить доброту, а потом вонзить нож в спину. Я сейчас уязвима, и вполне естественно хотеть опереться — и физически, и эмоционально — на того, кто тебе помогает. Возьми от него всё, что нужно сейчас, Изола, вытяни любую информацию, какую сможешь, а разбираться в своих чувствах к нему будешь позже.
Сначала я чувствую острую боль, когда он втирает кашицу в рану, но самодельное снадобье начинает действовать мгновенно — боль притупляется и немеет. Мои плечи расслабляются, и с губ невольно срывается тихий вздох.
— Мне правда не нужна твоя помощь. И она мне не в радость, — шепчу я.
— Может, она тебе и не в радость, но я бы поспорил, что она тебе необходима.
Я оглядываюсь через плечо и изучаю его лицо. Квадратная челюсть, волевой нос, ореховые глаза — скорее каре-золотистые, чем зеленые. Все черты идеально сочетаются друг с другом, и я искренне ненавижу себя за то, что это замечаю. Потому что он прав… я всё еще не знаю, доверяю ли ему. Он либо верный наследник викария — и в таком случае он станет мне помогать, — либо фанатичный, ревнивый подхалим вроде Синдел, который с радостью подсыплет мне яду, лишь бы доказать, что я никакая не Валора.
— Где ты этому научился? — спрашиваю я.
— Единственный плюс пребывания в Криде — это доступ к библиотеке. Там полно информации, а у меня было много времени для чтения.
И много того, чего они не хотят нам рассказывать, — думаю я, но не уверена, мои это слова или мамины.
— Но ты ведь и сама это знаешь, не так ли? — говорит он.
— Понятия не имею, о чем ты, — отвечаю я, вспоминая все карты Стены, которые я изучала.
— Они запирают дверь сигилом. Видимо, им и в голову не пришло, что девчонка с золочёными глазами сможет её открыть.
Он знает, что я пробиралась в библиотеку. И мне верить, что он никому не сказал? Нет… С чего бы ему молчать? Это ловушка. Должна быть ловушка.
— Ты была… впечатляющей там, в зале, — произносит он. Без сомнения, меняет тему, чтобы я не начала копать слишком глубоко.
— Собираешься доложить викарию, что я использовала сигил? — Это идет вразрез не только с его установками во время моих тренировок — викарий всегда настаивал, что если я и буду направлять Эфиросвет, то только без сигилов, — но и с правилами Вингуарда. Я еще не полноправный гражданин. Я не прошла Трибунал. Я вообще не должна знать, как выглядит законченный сигил.
— Если бы они не хотели, чтобы мы ими пользовались, они бы их здесь не оставляли.
Не уверена, что дело в этом, но теория мне слишком нравится, чтобы спорить.
— Я всегда подозревал, что в тебе есть искра, которую ты не решалась показать при викарии. — Опять этот его низкий, вкрадчивый голос. Тот самый, который обычно приберегают для молитв. Тот самый, которым он хвалил меня и заставлял верить, что я могу ему доверять… Кто ты на самом деле, Лукан?
— Ты тоже другой, — осторожно отвечаю я. Он никогда не говорил мне столько слов за один раз. Никогда не был таким прямолинейным. Я вижу отблески той доброты, что он проявлял раньше, но на сей раз — во всех деталях.
— Полагаю, у нас обоих были части души, которые мы оберегали от него. — Его признание поражает меня. Это похоже на предложение мира. Или на приглашение.
Я пытаюсь взглянуть на него краем глаза. Вижу только нахмуренные брови, пока он старательно обрабатывает мою спину.
— Странно видеть кого-то в рядах куратов еще до Золочения… до того, как подтвердится, что он не проклят. Для сына викария сделали исключение? — Мои слова — всё равно что попытка проверить пальцем воду в ванне, не слишком ли горячая. Сайфа предполагает, что Лукана с юных лет растили моим надзирателем — возможно, пора выяснить, правда ли это.
Он зачерпывает еще немного пасты и возобновляет лечение; моя рана теперь блаженно онемела.
— Странно, что ты знаешь меня столько лет и ни разу не поинтересовалась моим прошлым.
Он прав. С тех пор как я начала обучение в двенадцать, он присутствовал почти на каждой тренировке и каждом уроке истории. Молчаливый, на заднем плане, покорно исполняющий волю викария.
— Ты просто был рядом. Я тебя видела. Но я тебя не знаю. — Понятно, почему он всегда маячил где-то поблизости, чаще всего с бесстрастным лицом, иногда хмурясь, но никогда не вступая в разговор, так что я отказываюсь принимать его обвинение. Первый раз мы по-настоящему заговорили всего несколько месяцев назад, когда его одного назначили меня тренировать. Я пыталась убедить его отпустить меня к маме на день рождения, а он тут же заложил меня викарию. Я отодвигаюсь подальше и вызывающе вскидываю подбородок. — И когда мы официально познакомились, ты сказал, что веришь в меня, позволил мне уйти, а потом взял и подставил.
