— Нет, — говорю я, и Зак кивает, будто я дала правильный ответ.
Он извиняется негромким «сейчас вернусь», и мы с Лукасом остаемся одни; его прикосновения снова стали легкими. Я открываю рот, чтобы спросить, что он творит, почему сейчас, почему здесь, но... я так и не открыла рот на самом деле.
Я просто смотрю на него, легкие и сердце всё еще не в порядке.
— Он пытался выяснить, свободна ли ты, — говорит он мне. Его будничные ласки продолжаются мелкими, легкими движениями.
Я сглатываю. Собираюсь с мыслями.
— Я это поняла.
— Да неужели? Правда?
Честно говоря — нет. Но это никак не связано с моей невнимательностью, а целиком и полностью — с его руками.
— Я не тупица.
Он издает низкий звук в горле. К этому моменту я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять: это не знак согласия.
— Ты помнишь Кента Ву?
— Я не... погоди. Пловец?
— Баттерфляй. Дистанция. Он был на последнем курсе, когда ты пришла в команду.
— Кажется, помню.
— Он дважды пытался пригласить тебя на свидание.
— Что? — Я хмурюсь. — Откуда ты... откуда тебе вообще это знать?
— Мы были хорошими друзьями. И до сих пор дружим. — Он барабанит пальцами по тыльной стороне моей стопы. — Он тебя заметил. Мы обсуждали это.
Обсуждали это? Что это вообще значит? Лукас, вероятно, путает меня с кем-то другим. Пловцы и прыгуны связаны более тесными узами, чем нам нравится признавать, в основном потому, что наши хаотичные графики совпадают достаточно, чтобы втиснуть туда немного секса.
— Ты путаешь его с Хасаном. Он звал меня, когда я еще была со своим бывшим, миллион лет назад...
— Миллион?
— Два. Два года назад. — Я прикусываю щеку изнутри. — Ты слишком буквален.
Уголок его губ дергается.
— А ты склонна к преувеличениям.
— Это риторическая фигура, также известная как...
— Гипербола, да.
Его большой палец скользит по коже, и я почти содрогаюсь. Кажется, он оценивает меня, будто я кусок мяса.
— Кент был после Хасана. Ближе к концу сезона.
— Я не...
— Не помнишь. Потому что ты никогда не замечала. Не переживай, Кент счастливо помолвлен, я как раз получил приглашение на свадьбу.
Я отвожу взгляд. Его ладонь всё еще теплая на моей коже, и то томительное чувство всё еще струится вниз по моему позвоночнику, но смысл сказанного им ложится тяжелым грузом в желудке.
— Я не тупица, — повторяю я.
— Нет. Ты просто держишь голову опущенной. Фокусируешься на том, что можешь контролировать, и отсекаешь всё остальное настолько, насколько это возможно, чтобы твой мир не рухнул. Верно?
Я выдыхаю.
— То, что Пен поделилась чем-то личным, чем не должна была, не значит, что ты меня знаешь.
Получилось довольно твердо. Я горжусь собой. Вот только реакция Лукаса — не раскаяние, а ирония; на его губах начинает играть та самая кривая ухмылка, и я не...
— Готовы продолжить? — спрашивает Зак.
Я делаю то, что должна была сделать пять минут назад — убираю ноги и поджимаю их под себя.
— Да.
Я улыбаюсь Заку, не глядя на Лукаса и не дожидаясь, пока он мне подыграет.
ГЛАВА 18
Во время утренней тренировки в четверг, когда все остальные группы базовых прыжков уже отработаны, я стою на краю трехметрового трамплина. Голова опущена, глаза закрыты, а в черепную коробку изнутри бьются два слова.
Внутрь. В группировке. Внутрь. В группировке.
День пасмурный. Немного туманно. Ранний ветерок касается перенапряженных мышц, и меня пробивает дрожь.
Я поднимаю руки над головой и тут же роняю их — висят как лапша. Разминаю плечи, вытряхивая из них напряжение, и после глубокого вдоха снова принимаю стойку. Задний толчок.
Номер 401C. Один из самых скучных и простых прыжков.
Я выучила его еще в семь или восемь лет — тогда мне едва хватало веса, чтобы вытолкнуться на нужную высоту и успеть сгруппироваться. Сложность у него настолько низкая, что я исключила его из своей программы еще в старшей школе. «На нем только терять очки перед судьями», — говорил тренер Кумар.
И вот я здесь. Дельтовидные мышцы дрожат. Сердце в горле. Едва сдерживаю слезы.
«Если ты не боишься боли, то чего тогда?»
Голос Сэма — язвительный, настойчивый и такой громкий, что заглушить его можно только одним способом: я отталкиваюсь. Шум воздуха перекрывает все остальные звуки, а вода поглощает мои сомнения.
Когда я выбираюсь из бассейна, Бри уже ждет рядом с моим полотенцем в руках. — Выглядело супер. Серьезно, Скарлетт, у тебя один из лучших входов «без брызг», что я видела. Почти нет всплеска.
Вытирая лицо, я улыбаюсь. Из близнецов она самая легкая в общении. Белла же остается для меня закрытой, высокомерной загадкой.
— И носочки были так натянуты. Обожаю твое сальто назад в группировке.
Назад. В группировке.
Я едва не выпаливаю это. Едва не признаюсь, что планировала совсем другой прыжок. В бассейне постоянно куча народу, тренировки проходят сумбурно, и я не уверена, знает ли кто-то, кроме тренеров, что за шестнадцать месяцев после травмы я не сделала ни одного прыжка из передней стойки со вращением внутрь.
— Ванди, иди сюда, — манит меня тренер Сима. Я направляюсь к нему, готовясь к (мягкому?) напоминанию о том, что если я не разберусь с «внутренними» до начала сезона, то могу даже не соваться на соревнования. «Я не давлю на тебя, потому что давление и так запредельное... Ну, как там психотерапия?»
«Если ты не боишься боли, то чего тогда?»
— Закончила с упражнениями? Зайди ко мне в кабинет на минуту.
Сердце подпрыгивает к горлу. Тренер не из тех, кто любит приватность. Он живет ради того, чтобы подкалывать нас на виду у всех и смотреть, как мы корчимся. Любая правка, критика или беседа всегда выносятся на публику.
Кабинет — это для тех, у кого всё плохо.
Я беспомощно киваю, кутаюсь в полотенце и иду за ним. Сажусь на стул, на который он указывает. Пока он обходит стол, я зажмуриваюсь. К тому моменту, как он садится, мне почти удается взять себя в руки.
— Слушай, Ванди. Тебе будет тяжело это слышать.
Я сглатываю, но во рту пересохло. — Я знаю, — говорю я. — Знаю, и... я работаю над этим. Мой терапевт дал мне ментальные упражнения, которые...
— Упражнения? А, ты об этом. Нет, всё в порядке. Речь не о прыжках.
Я хмурюсь: — Тогда о чем?
— Виктория выбыла. Официально.
Я опускаю взгляд на колени и глубоко вдыхаю, жмурясь от подступивших слез. Я знала, что так может случиться, но когда эти слова произносятся вслух, становится так паршиво, что я забываю, как дышать.
— Она берет академический отпуск?
Тренер качает правой. Я не удивлена. Виктория могла бы пропустить сезон и вернуться на пятый год, сохранив право выступать в лиге, но тогда ей пришлось бы отложить выпуск, а у нее уже есть предложение по работе от стартапа, где она стажировалась летом. — Травма серьезная, Ванди.
Значит, всё кончено. Виктория всю жизнь тренировалась — часы каждый день, каждую неделю, каждый месяц каждого года. Поездки на соревнования. Вечно избитое тело, ранние подъемы и это вечное: «Прости, не могу погулять в эти выходные». Чертов зазор между переносным трамплином и матом — и всему конец.
Я часто моргаю. У меня нет права плакать. Это не моя травма. — Остальные знают?
— Пен прямо сейчас говорит близнецам.
Близнецам и... всё. Потому что нас осталось всего четверо. Словно акула откусила конечность. Я стискиваю челюсти: — Это так, блять, несправедливо.
— Выбирай выражения, Ванди. — Он откидывается в кресле, потирая лицо рукой, и я задаюсь вопросом: сколько раз такое случалось на его веку? Сколько карьер оборвалось? Сколько разбитых сердец и нереализованных талантов? — И да, это очень, блять, несправедливо.
Я сглатываю и собираюсь с мыслями. Сейчас речь не обо мне. — Вы знаете, где она? Я бы хотела ее увидеть...
