Чуть выше колена. На своей тачке бы проехали. Но эта — маленький женский мерс. И вряд ли...
Перейдя реку, сижу на большом камне, сушу ноги. Чтобы надеть обратно брюки и обувь. Мама держит свои туфли в руках, не спеша надевать. Рвёт траву, растирает между пальцами.
— Мм... полынь! Хорошо-то как...
— Не вижу ничего хорошего. А магазин где? Пить хочу.
— Вот здесь можно пить, — наклоняется к каменистому ручью, стекающему в реку.
Загребает в ладони. Пьёт.
— Точно? — подхожу к ней, повторяя. — Может, она радиоактивная.
— Ты когда свои коктейли пьёшь так наверное не волнуешься? — недовольно.
— Да не пил я!
Вода вкусная! И я зависаю у ручья, пытаясь утолить свой сушняк. Умываюсь. Головная боль чуть отпускает.
— Вот Рома вырастет, уйду в монастырь... - смотрит мама через реку на белые купола.
— Чо?.. — морщусь я. — А отец?
Не отвечает.
Внутри всё жжёт от таких её выпадов. Словно под ногами рушится фундамент.
Раскрываю сумку, в поисках чистых носков.
— Это что? — вытягиваю прозрачную упаковку женских трусиков.
— Положи обратно. Это не твоя сумка.
— А где моя?
— А твоей нет. Мы торопились. Не до сборов было. Сумки Аглаи в машину перекинули и поехали.
— Класс. Я что без вещей?
Риторический вопрос.
— Так что, носки не выкидывай, потом постираешь, — прохладно бросает мама.
— Ещё я носки не стирал.
— Тогда босиком придётся ходить.
— В смысле?
— Вот тебе ещё одни, — достаёт новые из сумки Соломона.
— Это что за носки такие? — кручу в руках, натягиваю. — Даже лейбла нет.
— Обычный хлопок. Это для дедушки Аглаи подарки.
— Ясно... А можно мне всю упаковку?
— Нет.
Мы идём по пыльной дороге между полями.
— Это пшеница... - ведёт рукой по колосьям мама.
Да мне до звезды что это! — страдальчески всматриваюсь вперёд.
Проходим мимо чёрных заброшенных домов, полуразваленых, поросших высокой травой. На автомате шарюсь по карманам в поисках пачки.
— А магазин скоро?
— Магазин по воскресеньям.
— Это как?
— Приезжает машина с товарами. А здесь нет магазинов...
Оглядываюсь.
— Мы что — на машине времени ехали?
— Можно и так сказать. Вон, видишь, домики? Дымок идёт. Аглая с дедом живёт. У них побудешь несколько дней, пока все не уляжется.
Петухи орут...
— М-да.
Приближаемся...
— Есть кто живой? — кричит мама, стоя у низкого частокола. — Аглая!
— Буди девок! Барыня приехала! — пытаюсь рассмешить маму.
Но получаю от нее еще один строгий взгляд.
— Аглая! — еще раз зовет мама.
— Такая рань, спят, наверное все, — переставляю какую-то банку с одного кола на другой.
Рядом стог сена и яблоня. Здесь бы фотосессии делать, а не вот это всё.
Дверь хлопает.
— Светлана Александровна?! — звонкий голос.
И следом выплывает его носительница. В светлом сарафане в цветочек по колено, босиком. Ноги длинные, загорелый, стройные.
А сама — словно облаком укутана копной темно-русых густых волос. Слегка вьющихся, с высвеченными прядями в цвет той пшеницы, мимо которой мы шли. И такие они роскошные, что я даже не сразу лицо её вижу.
Улыбается радостно. Черты лица — просто пушка! Хоть на обложку. Сейчас снова в тренде каноническая красота.
Как с картинок моей детской коллекционной книги сказок, с иллюстрациями от известного художника.
Аглая... Вот это да! Не узнать.
— Бегу! — спускается с крыльца.
Мама слегка толкает меня в бедро.
— Рот закрой.
— Это я от неожиданности.
Я ж думал тут Аглая... а тут Аглая!
— Ты — "брат", ясно. Своими руками задушу, если тронешь или обидишь.
Эх...
— Ок, — вздыхаю.
Потому что, может, и не задушит, но ссорится мама с людьми навсегда. И я пару раз по грани уже прошёл. Особенно когда встал на сторону отца в их конфликте с его древней изменой. Нет, не оправдал. Всего лишь поддержал его в том, что не надо рушить нашу семью из-за этого. Так мама до сих пор со мной холодна... Поэтому — "ок". Брат, так брат.
А вечер мог бы быть таким томным...
Глава 3 — ,Разрушительница мифов
— Это сын мой, Ян, — представляет меня мама. — Помнишь его?
Аглая чуть смутившись, смотрит мне в глаза. У неё — светлые, яркие, голубые. Взгляд... Такой в фильмах актрисы сыграть пытаются, когда наивную героиню хотят отыграть. Но все — халтура. Вот этот взгляд и бесил. Открытый, бесстрашный, видящий в тебе совсем не то, что ты хотел бы показать. Разрушительница мифов, твою мать...
Изменилась очень. И в то же время — нет.
— Здравствуй, — сдержанная улыбка.
— Привет... - моргаю ей.
И это "привет" такое... надменное, незначимое. Словно я им от её взгляда пытаюсь блок выставить. Потому что... ну перебор такие взгляды. Они по уровню вскрытия как детектор. Чувствуешь себя не мужчиной, а мальчишкой... и снова бесит. Только уже не она. А сам себя бесишь, что теряешься. Что внутренности все равно до фасада не дотягивают, как не выебывайся. И она это видит.
— А это Соломон наш охранник.
— Здравствуйте, Соломон.
Перехватывает копну волос, ловко и быстро слетает её в косу.
А Соломона уже я толкаю в бедро. Нехрен пялиться... Она тебя в два раза младше.
— Напоишь нас чаем? — приветливо улыбается мама Аглае.
— Ой! Да я вас накормлю сейчас, — отмирает она. — Дед на пасеку ушёл. Вереск зацвел. Унёс туда ульи. А я вот — по хозяйству. Пойдёмте.
В доме пахнет специфически. Деревом, полынью, прохладой. Ещё — хлебом.
И да — ехали мы явно на машине времени. У стены белая огромная печь. Коврики какие-то вязаные, шторы льняные — аля рустикальный стиль. Такой прямо деревенский антураж из старых сказок.
Чисто...
Чувствую себя, словно в какой-то качественной ролевухе участвую. И сейчас зайдут актёры, аля семь богатырей.
Аглая в одно движение накидывает на стол белую скатерть.
— Садитесь. Я как раз хлеб испекла.
Накрывает на стол.
У белого таза поливает мне на руки из кувшина. Пялюсь на её профиль, губы, чувствуя, как долбит в горле пульс.
— Когда света нет, насос не работает, — тихо оправдывается она.
Спрятали от мужиков её здесь, что ли? Так чего не в монастырь сразу?
Присаживаюсь за стол, стул поскрипывает. Стулья — раритет. Венские. Лет им... сто, наверное.
— Мам, — шепчу, следя взглядом за Аглаей. — А почему ты её в город не забрала? Ну треш, ведь. Прошлый век.
— Зову каждый раз. Сказала, деда не бросит. Помрёт, тогда уж...
— А деду сколько лет? — шепчу опять.
Мама бросает на меня осуждающий взгляд.
— А Аглае?..
Совершеннолетняя хоть?
— Не важно сколько ей. Она ещё ребёнок наивный, понял? — сердито шепчет в ответ.
— Да понял я... - вздыхаю с досадой. — Просто так спросил.
Вспоминаю, что ровесница Лауры. Значит, есть восемнадцать.
Накрыв, садится к нам за стол.
Сырники с медом. Тонко нарезанный говяжий язык. Лук маринованный. Горячий хлеб. Горчица. Чай из трав...
Вкусно, аж желудок сводит. Но в рот не лезет... словно я жевать и глотать разучился.
— Невкусно? — нервно улыбается мне. — Может, тогда, сыр принести? Сыр у меня вкусный получается.
— Не надо. Очень вкусно, — давлюсь острой горчицей, пытаясь проморгаться от подкативших слез.
Чай крепкий и горячий.
— Молоком разбавить? — волнуется она.
— Мм... давай, — соглашаюсь я.
Больше, от желания посмотреть как она двигается.
— Ты из Яна барина не делай, пусть помогает тебе. Не стесняйся просить, — наставляет её мама. — Он считай тебе брат.
— Разберёмся, мам, — недовольно морщу нос.
Аглая наливает мне аккуратно молоко из огромной бутылки.
— Ян... - кивает мне мама.
Ах да, тяжёлая, наверное.
Встаю, помочь. Придерживая там, где она её держит. Наши пальцы касаются.
