— Почему тебя это смущает?
— Может, я просто не хочу подбрасывать дров в и без того перегретую топку чьего-то самомнения?
— Дело не в этом.
— Со мной такого просто никогда не было, — шепчу я, зажмурившись.
— Чего именно?
— У меня никогда не было влечения к кому-то, кто кажется привлекательным абсолютно всем во вселенной.
— Ты думаешь, мне есть дело до того, привлекаю я кого-то или нет? — Он звучит почти оскорбленно.
— Да?
— С чего бы это?
— Почему меня должно волновать мнение «всей вселенной»? — Его акцент становится чуть заметнее. — Что мне это даст?
— Уверенность в том, что этот мешок из кожи и мяса им нравится, и что они… переспят с тобой, если ты захочешь?
Его ладонь обхватывает мою щеку. Большой палец замирает под моей нижней губой.
— Брось, Скарлетт. Ты же знаешь, с кем я хочу переспать. Неужели так трудно поверить, что я увидел тебя и подумал: «Ей нужны прикосновения»?
Я не могу дышать.
— Как?
— Понятия не имею. Но я увидел тебя, и ты обрела для меня смысл. Я видел, как ты пашешь. Как ты не выносишь хаос. Ты хочешь контролировать всё в своей жизни, и при этом рассыпаешься на части. И это было еще до того, как я узнал, что ты та еще извращенка.
Подушечка его пальца нажимает на мою губу. Разряд тока.
— Знаешь, что сносит мне крышу? Тебе со мной спокойно. Ты инстинктивно придвигаешься ближе, когда рядом другие. Иногда ты смотришь на меня, словно ища поддержки. И сейчас мы одни, и ты не пытаешься сбежать… в какой-то момент ты решила мне довериться, и ты ведь понимаешь, почему меня это так заводит?
Я туманно киваю. Доверие — это наша валюта.
— Ну слава богу, — выдыхает он.
Мои губы приоткрываются, касаясь его пальца. Его палец проскальзывает внутрь, зацепляясь за зубы — горячий и соленый на моем языке. У меня вырывается стон. Лукас мог бы сделать со мной что угодно.
Но он отстраняется. Ледяная вода. Он встает и отходит к косяку.
— Ладно. Мы поступим так. У тебя есть два варианта. Промолчи — и я больше никогда об этом не заикнусь. Этого разговора не было. Я тебя не замечал. Я тебя не трогал.
— А альтернатива?
— Скажи слово, и… — Его челюсть сжимается, кулак под локтем белеет. — Мы найдем время и место для встречи. И мы всё обсудим.
Он дает мне время. Он стоит, расслабленный.
— Еще увидимся, Скарлетт, — говорит он, не дождавшись ответа, и уходит.
Я же — трусиха. Мне требуется пятнадцать минут, чтобы спуститься вниз. Все собрались вокруг торта.
— И вы воткнули сорок четыре свечки в их торт? — слышится голос из толпы.
— Девин, блин, это так не работает!
Пен сидит на колене у Лукаса. Он снова о чем-то переговаривается с Хасаном. Будто он никуда и не уходил.
— Вообще-то у нас есть сюрприз, — объявляет Девин. — У нас есть для вас хореография!
Комната взрывается криками.
— Представляю, как тренер спросит меня, каким образом они умудрились выбыть на весь сезон, — шутит Лукас.
— Спасибо, Пен, — Дэйл салютует ей. — За то, что помогала нам репетировать. Ты настоящий друг, в отличие от твоего парня и его парня.
Я смотрю на них со стороны. На то, как Лукас смеется. И внутри разрастается жадность.
«И немного голодной», — сказал он. Я думаю, я просто голодна как волк.
Музыка начинает играть. Все достают телефоны. Я тоже. Но я не снимаю. Я открываю старое письмо, печатаю три слова и нажимаю «ответить».
«Когда и где?»
Телефон Лукаса на столике загорается. Он мельком смотрит на него. Потом еще раз. Он поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. Он кивает. А я — наконец-то улыбаюсь по-настоящему.
ГЛАВА 21
Понедельничное утро в бассейне обычно проходит расслабленно: атлеты медленно «перезагружаются» после выходного. Но сегодня атмосфера в центре водных видов спорта была гуще, чем туман за окном.
— Отсевы в команде пловцов, — шепчет мне Бри. Ее бледное лицо напряжено, она сосредоточенно обматывает запястье тейпом. — Формируют окончательный состав.
— Уже?
— Сама каждый год удивляюсь, как быстро наступает этот момент.
В раздевалке веселость пловцов кажется натянутой, и я гадаю, как они с этим справляются. Неужели я единственная, кто плачет в душе, задыхается от нехватки воздуха и открывает холодильник в надежде найти там портал в какую-нибудь Нарнию, где соревновательный спорт запрещен законом?
И немецкий тоже.
По пути на завтрак я слышу:
— Скарлетт. Есть минутка?
Это Лукас — ну конечно. Больше никто не называет меня по имени. Я замираю в холле «Эйвери», стараясь не краснеть и не вспоминать, сколько раз я вчера проверяла телефон, почту и даже обычный почтовый ящик в ожидании весточки от него. Марьям даже спросила, не нанюхалась ли я клея, что привело к двадцатиминутному спору о том, сочтет ли это Антидопинговое агентство США нарушением.
Я могла бы притвориться, что за те сутки, которые он меня игнорировал, я передумала, но это бы его только рассмешило.
— Конечно.
Я подхожу ближе. Волосы еще влажные после тренировки. Веснушки рассыпаны по носу и скулам. Компрессионная футболка выгодно подчеркивает его мощные руки и — еще больше — грудь.
— Всё в порядке?
— Ты знакома с Йоханом? — Он указывает на парня рядом с собой, в котором я узнаю Второго Шведа. Тот выглядит как кузен Лукаса, только блондин.
— Я Скарлетт, приятно познакомиться.
Я улыбаюсь и протягиваю руку. Он пожимает ее, но при этом замечает:
— Мне тоже очень приятно, но мы уже знакомы.
Черт.
— Оу. Эм, точно, конечно, я просто…
— Не принимай на свой счет, Йохан. Она и наше знакомство не сразу вспомнила.
Улыбка Лукаса — нечто среднее между дразнящей и нежной — заставляет меня вспыхнуть. Они с Йоханом обмениваются парой фраз на шведском. Йохан кивает и улыбается мне так, будто мы не просто «дважды знакомые», а старые друзья. Будто он знает обо мне что-то такое.
Я смотрю на них, задрав голову. Они могут обсуждать фондовый рынок, дактилический пентаметр или размер моей груди — я всё равно не пойму. Мне послышалось слово «тролль»?
— О чем это вы? — спрашиваю я Лукаса, когда Йохан уходит.
— Он спросил, вместе ли мы.
Интересно, он знает, что Лукас расстался с Пен?
— И что ты ответил?
— Правду.
— И в чем она заключается?
Я начинаю подозревать, что разговор заканчивается тогда, когда Лукас Блумквист решает, что с него хватит, потому что он не отвечает. Вместо этого он лезет в свой карман и протягивает мне листок бумаги, сложенный вчетверо. Я разворачиваю его и…
О господи.
Щеки полыхают, я прижимаю листок к груди. Сердце колотится о ребра так, будто пытается их проломить.
— Знаешь, что это? — спрашивает он обыденным тоном, будто речь о вычислении молекулярной орбитали, а не о…
— Пока, Люк! — мимо проходит группа пловцов.
— Увидимся, Шведик! — добавляет другой, плетясь следом.
— Отличная работа сегодня, ребята, — бросает им Лукас. Затем, всё еще глядя на товарищей, но уже тише, добавляет: — Дыши, Скарлетт.
Я пытаюсь. Честное слово, пытаюсь, но это непросто.
— Нам нужно будет над этим поработать, — говорит он.
— Над ч-чем? — выдавливаю я.
— Над твоей привычкой отключать жизненно важные органы при любом сюрпризе. Твои нейроны не выдержат столько приступов гипоксии.
Мы стоим посреди вестибюля нашего места работы. Голос Лукаса низкий и теплый. А у меня в руке…
В моей руке список самых грязных вещей, которые два человека могут сотворить друг с другом.
— Знаешь, что это? — терпеливо повторяет он.
Я киваю, заставляя себя сделать глубокий вдох. «Вот тебе, мозг, немного кислорода, глюкозы и… порно?»
— Да, я знакома с форматом.
Просто это было внезапно. И я не виновата, что первым делом мой взгляд упал на «шибари». Это радикальная смена курса: от туманных разговоров о сексе к бумажке, на которой гордо красуется «DDLG»("Daddy Dom/Little Girl". Это динамика отношений, в которой один человек берет на себя доминирующую и отеческую роль)
