«Влад, я не против общаться с Машей. Она мне очень дорога и то, что ты сделал было жестоко. Но с тобой я не могу видеться. Мы взрослые люди. Я не сделала тебе ничего плохого, чтобы ты выгнал меня так неожиданно.»
Господи, как же ты права…
«А если ты меня выгнал из-за того, что у нас был секс… Прости, но в этом виноваты оба, а не одна я. Ты не сдержался, я тоже. Но почему-то мне пришлось брать вину на себя, чтобы твой ребенок не стал… Ненавидеть тебя. Я понимаю, что я никто. И я держалась, я не позволяла и думать о тебе в этом ключе. Я помнила главное условие. Никакого интима не предлагать. Но… Ты начал это сам.»
Я не выдерживаю и набираю ее.
После второго гудка мне кажется, что она не возьмет. Но она отвечает.
— Прости меня. Жень… Прости.
Она ничего не отвечает.
— Я забыл когда в последний раз нам было так плохо, как сейчас. Не помню, чтобы мою дочь так крыло даже после смерти Кати.
— Ты сейчас наговоришь лишнего, — ее голос заставляет меня замереть. По спине холодной волной мурашки и я с трудом сглатываю слюну. Прижимаю телефон сильнее, чтобы слышать ее громче. — Придется извиняться и за это.
Я хочу тебя видеть. Я безумно хочу тебя сейчас же видеть… Я хочу впиться в твои губы и забрать к нам домой, чтобы ты никуда не ушла больше… Чтобы ты была моей…
— Влад, я могу вернуться и работать на тебя… Но больше ничего подобного… У меня кое-кто появился и я не хочу, чтобы были проблемы и спорные моменты… У нас только начинаются отношения и…
— Конечно, — я ее перебиваю, потому что это слышать не могу. Ну и справедливо, если честно… Это ответка.
— Можешь не повышать мне зарплату. Но пожалуйста, между нами ничего не может быть.
— Приступай когда сможешь, — тихо отвечаю. — Маша будет очень рада.
— Завтра подам заявление, послезавтра смогу.
— Спокойной ночи.
— И вам, Владислав.
Я кладу телефон экраном вниз. Опускаю голову, жмурюсь. Мне больно. И жутко страшно. Я ее потерял?
Внезапно я поднимаю глаза и вижу на пороге кухни свою малышку. Сонная сладость смотрит на меня так преданно и нежно, что сердце останавливается.
— Иди ко мне, сладость. Можешь обнять своего дурака отца?
Маша срывается и стискивает меня. Прижимается. Я чувствую ее запах и вдыхаю его глубже.
— Пап, ты любишь Женю?
— Люблю… — вырывается у меня.
— А маму так же любил?
— Малышка, — я ловлю ее лицо и киваю. — Я люблю и твою маму. И тебя… Твоя мама будет всегда в моем сердце.
— Я не против, па, — Маша кивнула. — Я люблю Женю тоже. Но если это правда, что она сказала… Зачем ей возвращаться к нам?
— Малыш, она вернется ради тебя. Мне кажется, у вас есть та связь, которая мне непонятна пока… Но я очень рад, что ты ей доверяешь и так близка с ней. Она хорошая.
— Ты же тоже рад, что она вернется?
— Рад. Но то, что я тебе сказал, оставь в секрете. Если у нее кто-то появился… Значит, я не стану ее тревожить больше…
27 глава
Женя
Руки дрожат, когда я застегиваю пальто у входа в школу. Говорю себе — это от холода, но кого я обманываю?
Первый рабочий день. Точнее, первый день возвращения в жизнь, которую я так старательно пыталась забыть.
Школьный двор пестрит детьми — шумными, веселыми, разбегающимися в разные стороны, как разноцветные шарики. Я стою у ворот и высматриваю знакомые светлые косички среди десятков голов.
И вижу ее.
Маша выходит из дверей школы — и замирает на верхней ступеньке, будто не веря своим глазам. Рюкзак съехал на одно плечо, шапка сбилась набок, а лицо…
Лицо озаряется такой радостью, что у меня перехватывает дыхание.
— Женя!!!
Она срывается с места и летит ко мне — мимо одноклассников, мимо родителей, мимо учителей — врезается в меня на полном ходу, как тогда, в усадьбе, и я едва удерживаю равновесие.
— Ты пришла! Ты правда-правда пришла! Я думала, мне приснилось, что папа сказал, а оказывается не приснилось!
— Пришла, — смеюсь, обнимая ее, вдыхая знакомый запах детского шампуня и чего-то сладкого. — Куда ж я денусь от тебя?
Она поднимает голову, смотрит снизу вверх — и я вижу, как в ее глазах блестят слезы.
— Ты больше не уйдешь?
— Не уйду, — обещаю, хотя сердце сжимается от этих слов. — Пока ты меня не прогонишь сама.
— Никогда! — она мотает головой так яростно, что шапка окончательно слетает. — Никогда-никогда-никогда!
Подбираю шапку, натягиваю ей на голову, поправляю рюкзак. Все как раньше. Будто и не было этих месяцев пустоты.
Будто не было ничего…
— Маша, — к нам подходит высокий мужчина в темном пальто, и я узнаю Андрея — помощника Влада. Он кивает мне с легкой улыбкой. — Евгения, рад снова вас видеть. Владислав попросил передать — сегодня вы свободны в выборе маршрута. Можете провести время так, как захотите.
Свободны в выборе маршрута. Как дипломатично.
— Женя! — Маша дергает меня за рукав. — А пойдем в кино? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Там новый мультик вышел, про драконов, Лерка уже смотрела и сказала, что там такой дракончик маленький, он фиолетовый и смешной, и…
— Пойдем, — соглашаюсь, не в силах отказать этим умоляющим глазам.
* * *
— Большое ведро! И колу! И эти штуки, как их… начос! С сыром!
— Ты все это съешь? — смеюсь.
— Мы вместе съедим! — она смотрит на меня так, будто это очевидно. — Ты же тоже будешь?
Конечно, буду. Куда я денусь… С моей Машей я готова и нарушить диету, только бы дольше на нее смотреть…
Мы сидим в полутемном зале, экран мерцает яркими красками, а Маша комментирует каждую сцену шепотом.
— Смотри, смотри, вот он! Фиолетовый! Я же говорила!
— Вижу, — шепчу в ответ, а сама смотрю не на экран, а на ее профиль, освещенный цветными бликами.
Она изменилась за эти месяцы. Вытянулась, повзрослела. Скулы стали четче, детская припухлость щек почти ушла. Но глаза — глаза остались те же. Огромные, доверчивые, с этой невозможной синевой, которую она унаследовала от…
Так…
— Женя, ты плачешь? — Маша вдруг поворачивается ко мне, и в ее голосе — тревога.
— Нет, — вытираю глаза. — Просто… соринка попала….
Она смотрит недоверчиво, но кивает. И берет меня за руку — маленькие пальцы сжимают мои, теплые, липкие от карамели.
Я держусь за эту руку, как за спасательный круг.
После кино мы идем в кафе — уютное, с мягкими диванами и лампами в виде облаков под потолком. Маша заказывает молочный коктейль и чизкейк, я — просто кофе.
— Ты почему не ешь? — она хмурится.
— Не голодная.
— Неправда. Ты всегда так говоришь, когда переживаешь…
Смеюсь — она помнит. Все помнит.
— Ладно, уговорила. Закажу тоже чизкейк.
Маша расплывается в довольной улыбке и начинает рассказывать — про школу, про подруг, про учительницу математики, которая «вообще не понимает, как объяснять нормально», про мальчика Диму, который дергает ее за косички.
— А ты что делаешь? — спрашиваю.
— Игнорирую, — она пожимает плечами. — Ты же сама говорила — если мальчик тупит, надо его игнорировать, пока не поумнеет.
Я это говорила? Кажется, говорила…
— А папа? — осторожно спрашиваю. — Как он?
Маша замирает с ложкой у рта. Смотрит в свою тарелку.
— Он… — она замолкает, подбирая слова. — Он старается. Очень. Каждый вечер со мной. Читает книжки, смотрит мультики. Даже в парк ходили, представляешь? Папа — и в парк. На качелях катался…
Улыбаюсь, пытаясь представить Влада на качелях. Не получается.
— Но он грустный, — продолжает Маша тихо. — Думает, что я не замечаю, но я замечаю. Он улыбается, а глаза — не улыбаются. Понимаешь?
Понимаю. Слишком хорошо понимаю.
— И еще он… — она вдруг замолкает, будто сболтнула лишнего.
— Что?
— Ничего, — быстро говорит, запихивая в рот огромный кусок чизкейка. — Вкусно!
Не настаиваю. Есть вещи, которые лучше мне не знать.
